Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 31)

– Даже в самых продвинутых странах, вроде Швеции и Норвегии, вся хреновая работа в итоге достается женщинам. На это навешивают красивые ярлыки – как вон в ИКЕА каждой вещи дают особое название, чтоб звучало позаманчивее. У меня вон есть стул, называется «Лейфарн». Вот только в каждой вещи необходимо видеть ее суть. – Сушилка, побурчав, остановилась, а Фейт обвела всех глазами. Все слушали, не было ни одного равнодушного и отрешенного лица, как обычно бывает, когда сотрудники собираются вместе, чтобы выпить.

– Мы с Бонни и Эвелин уже совсем старенькие, – продолжала Фейт, – шестидесятые помним так, будто это было вчера…

– Или сегодня утром, – вставила Эвелин.

– Так вот вам назидательная история. Женское движение тогда вынуждено было отмежеваться от левого движения, где верховодили мужчины, – и знаете почему? Левым мы были решительно не интересны. Есть у меня ощущение, что в ближайшее время это повторится. Мы увидим прогрессистов, которые скажут, что в рамках существующей системы решить женские проблемы невозможно, но если изменится система, то и жизнь женщин изменится более или менее автоматически. Нам, помимо прочего, придется показать, что мы поддерживаем антирасистов. Я, знаете ли, уговорила Эммета дать денег на особые проекты Обществу репродуктивной справедливости, а также одной организации, которая поддерживает начинающих чернокожих писательниц. Понятное дело, это капля в море. В любом случае, надеюсь, что наша конференция наделает шуму. И что-то изменит.

Все молчали, а когда Фейт договорила, Тад сказал:

– Спасибо, Фейт, за приглашение. Для нас это особая честь.

– Ну, зря вы так. Мне хочется, чтобы вы рядом со мной чувствовали себя свободно. – Фейт улыбнулась особой улыбкой, будто подшучивая над собой, и добавила: – Вот я и подсыпала наркотиков во все ваши напитки.

– Фейт Фрэнк замешана в скандале с транквилизаторами, – вставил Бен. – Бомба, а не заголовок.

– На «Локи» сразу обратят внимание, – добавила Грир.

– Да, кстати, – сказала Фейт, – расскажите-ка, каких музыкантов мы собираемся пригласить на конференцию. Потому что если поручить это мне, я притащу всех фолк-певиц-феминисток, которых слушала сто лет назад на Лилит-Фейр. А это, знаете… слегка пованивает нафталином.

Тут рассмеялись все, а Хелен сказала:

– Ох, Фейт, как же я тебя обожаю.

– Я тебя тоже, – откликнулась Фейт.

– Мы, кстати, пригласили Лил Наззл, – сообщила Марселла.

– Да ладно?! – удивился Тад.

– А как хоть ее имя-то пишется? – поинтересовался Бен. – Я все забываю.

– Я не в курсе, – ответила Грир.

Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ, а потом оба смущенно потупились.

– Боюсь, я вообще не понимаю, о ком речь, – призналась Фейт.

– Она хип-хоп танцует, – пояснила Иффат. – Кстати, совершенно замечательно. Она тебе понравится, Фейт.

– Да хоть бы и прыг-скок, – сказала Грир.

Она посмотрела на лук и обнаружила, что на доске лежит целая горка – когда она успела столько накрошить? А еще ее ошеломило, что зеленый бокал с пузырьками почти опустел.

– Как я уже сказала, набор участниц у нас отличный, – заметила Фейт. – Адмирал флота. Монахиня-активистка.

– Изумительно, что мы даже и имен-то их не помним, – вставила Марселла.

– Лично я помню, и вам бы тоже не помешало, – парировала Фейт. – Но не сегодня. Сегодня пьем вино, едим стейки, валяем дурака и переводим дух.

Грир заново наполнила бокал, обвела всех глазами, подумала, как же ей повезло, что она здесь, со всеми этими людьми, представителями молодого и старого поколения, тощими и полными, брюнетами, блондинами и русыми, геями, гетеросексуалами и, возможно, бисексуалами. Зи, впрочем, сказала бы, что сводить людей к формулам недопустимо, – наверное, так и есть. Но в тот день Грир наслаждалась их единением. Прославленные и безвестные, горькие, соленые, сладкие. И даже вкуса «умами». Фейт, подумала Грир, в определенном смысле, безусловно, «умами»: особый, самостоятельный вкус, раз попробовал – захочется еще.

Они беседовали, смеялись, пили, и Грир уже воображала себе, как после выходных во всех подробностях расскажет об этом Кори. Его занимали истории из ее нью-йоркской жизни, так же как Грир занимали истории про Манилу – где его жизнь была зеркальной противоположностью ее собственной. Ей и сейчас уже столько всего хотелось ему рассказать про эти выходные.

Меня поселили в комнату сына Фейт, скажет она, и я вообразила себе, каково было иметь такую мать.

Наверняка непросто, ответит Кори.

Уж точно непросто.

Грир посмотрела на себя глазами Кори: представила, что он наблюдает за ней с порога, в этом золотистом свете. И тут ее рука – а она резала лук с новообретенной, довольно беспечной уверенностью, соскользнула, и лезвие ножа Фейт Фрэнк вошло ей в большой палец.

– Черт, черт! – вскрикнула Грир, как будто пытаясь защититься от самой себя.

Все кинулись к ней, она слышала будто издалека, как Эвелин бормочет: «Господи, сколько крови. Ах, я не выношу вида крови». Все метались, но никто не знал, что и где, кроме Фейт, которая хладнокровно взяла все на себя: отыскала очень старую пожелтевшую жестяную аптечку в глубинах ящика рядом с холодильником.

– Без пальцев отсюда еще никто не уезжал, – заверила она Грир – та была смущена и так злилась на себя за то, что испортила отличный вечер, что из глаз ее текли настоящие, а не луковые слезы.

– Правда? А Беспальчик МакГи? – осведомился Тад, в ответ повисло молчание, и Тад поспешно добавил: – Простите. Идиотские шутки на нервной почве.

Фейт повернулась к присутствовавшим и ровным голосом распорядилась:

– Берите бокалы и ступайте в другую комнату. С Грир все будет хорошо. Уж я позабочусь.

– Вы уверены? – уточнила Иффат, входя в привычную роль ассистентки. – Я могу чем-то помочь?

– Я прекрасно справлюсь. Спасибо, Иффат.

Фейт встала рядом с Грир возле глубокой мойки из нержавеющей стали, обмыла окровавленный палец под сильной струей холодной воды, обсушила, крепко зажав рану, смазала антибактериальной мазью, перевязала, заклеила пластырем. Удивительно, какая легкая рука была у этой привыкшей над всеми главенствовать женщины. Удивительно, что она умела превращать свое главенство в нежность. Может, именно этого мы и хотим от женщин, подумала Грир – палец пульсировал и кровоточил. Может, в нашем воображении так и станет выглядеть мир, когда во главе его встанет женщина. Приобретя могущество, женщины постоянно откалибровывают и перекалибровывают нежность и силу, модулируя, подправляя. Главенство и любовь редко уживаются. Явилось одно – другой пора на выход.

Фейт говорила:

– Пока завяжем, посмотрим, остановится ли кровь. Поднимите вверх, выше уровня сердца. Вряд ли придется накладывать швы.

– Не могу поверить, что взяла и расплакалась.

– А чего плохого в слезах? Мне кажется, их недооценивают, – заметила Фейт.

– Я чувствую себя девочкой, которой мама лечит бо-бо. И мне стыдно.

– А маме не стыдно вовсе. Помню, я так же перевязывала сына, когда он был маленьким, – Фейт откинула волосы и произнесла: – По моему опыту, дети редко одаривают тебя именно тем, на что ты рассчитываешь. И вообще одаривают крайне нерегулярно.

Грир вспомнила футбольный кубок в спальне, мальчика, который умел поддержать других – теперь ему за тридцать, и он далеко.

– Но иногда все-таки одаривают?

– Ну, давайте подумаем, – сказала Фейт. – Считается – когда обретают счастье, да? Или когда спят. Мне иногда было даже стыдно за то, как я радовалась, что он заснул. Он был славным малышом, но с детьми столько хлопот. И потом, когда он спал, я знала в точности, что с ним происходит.

– А теперь? – не подумав, спросила Грир. – Теперь он какой?

– Теперь? Этого я почти не знаю. Живет своей жизнью. Налоговый адвокат, совсем на меня не похож. Вряд ли я так уж ему нужна. И я больше никогда не вижу, как он спит. Я считаю, что раз в год нужно устраивать общегосударственный выходной, и в этот день взрослые дети обязаны будут позволить родителям уложить их в кроватку.

Она умолкла, Грир тоже не спешила прерывать молчание. Фейт приоткрыла, обнажила перед ней свою жизнь, стала чуть-чуть ближе. Между ними замерцала душевная близость, и Грир не хотелось ее спугнуть. Они молча стояли у раковины, рядом с окном, выходившим в темноту на дворе – ее рассекал луч единственного фонаря, в который, будто специально, как раз заскочил олень. Он остановился в конусе света, осмотрелся.

– А. Он порой заходит в гости, – сказала Фейт.

Олень стоял, приподняв одну ногу, как будто шел по траве и внезапно задумался – наверное, про ягоды, или листья, или странные фигуры: пожилая женщина и молодая, застыли в раме маленького окошка. Фейт шевельнулась, олень вздрогнул, умчался прочь.

Через некоторое время Грир очухалась, и все же обращались с ней как с юной героиней; разожгли гриль, опять встал вопрос о стейках.

– Полагаю, все едят мясо? – осведомилась Фейт. – Если нет, объявите об этом сейчас, а потом уже не раскрывайте рта.

– Разве что с целью положить туда кусок стейка, – добавила Иффат.

Грир хотела было напомнить, что она вегетарианка – о чем, собственно, все и так знали, они же столько раз обедали вместе, но сейчас почему-то никто не посмотрел на нее с привычным ожиданием на лице. Видимо, на тебя куда меньше обращают внимание, чем тебе кажется. Она только что пережила момент особой близости с Фейт, сейчас думала о сыне Фейт, явно ее несколько разочаровавшем, и ей почему-то показалось, что, отказавшись от стейка Фейт, она ее тоже разочарует. А Грир мучительно боялась этого – и потому промолчала.