Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 26)
Грир проводила все время на телефоне или за компьютером, выуживая «да» или «возможно» у потенциальных лекторов, их помощников и представителей, составляя планы поездок, заучивая обозначения аэропортов мира – некоторые ее озадачивали. Почему Ньюарк – EWR, вместо, скажем, NWR или там NWK? Почему Рим – какое-то безликое FCO? Брат Кори, Альби, наверное, знал на это ответ – он любил собирать такие сведения.
В понедельник, во время обеденного перерыва, кто-то притащил в офис меню из кафе на вынос, все сделали заказы, потом собрали деньги. Кафе было ближневосточное, Грир просмотрела вегетарианские блюда и заказала фалафель в лаваше. Она подумала: наверное, они сядут все вместе, побеседуют о фонде, о своих планах и устремлениях, но вместо этого все растащили еду по своим кабинкам, так что и Грир сделала то же самое и жевала в неловком одиночестве; кабинку она обустроила так же, как свою комнату в общежитии: фотографии Кори и Зи, солидный запас протеиновых батончиков: более или менее съедобные «Малиновый смак», сухие как песок «Ванильные» – батончики ей сгружали родители. Кори в первый день прислал ей эсэмэску, попросил фотографии. Она отправила ему снимки из лифта и маленькой кухоньки, а также панорамное видео всего этажа, на которое попали и затылки коллег. «А еще давай забавные истории, – попросил Кори. – Не забывай, я работаю в консалтинге, скука невероятная». Но Грир пока чувствовала, что все интересное проходит мимо. У нее появилось ощущение, что скоро, слишком скоро, ей захочется большего. Другие сотрудники «Локи» явно уже делали куда больше. Ни ее, ни второго менеджера по бронированиям, бритоголового гея по имени Тад Ламоника, не приглашали на ежедневные совещания, но она иногда заглядывала за стеклянную стену зала для совещаний. Во главе стола сидела Фейт. Неизменно присутствовали три ведущие сотрудницы: Марселла Боксман, сексуальная двадцатитрехлетняя полиглотка, Хелен Брэнд, стильная, тридцатипятилетняя, в прошлом – создательница профсоюза и единственная афроамериканка в команде Фейт, а также Бен Прохнауэр, симпатичный, с решительной челюстью, пять лет как закончил Стэнфорд, недавно участвовал в стартапе по борьбе с голодом; тут же были Бонни Демпстер и Эвелин Пэнгборн, этакая вспомогательная старая гвардия, обеим за шестьдесят. Бонни была лесбиянкой, с эдакой афропрической (копна стоящих дыбом волос) и носила сережки в форме канделябров, которые сама смастерила из металлолома. Эвелин была старомодной, суховатой, неизменно надевала хороший шерстяной костюм. Обе работали с Фейт с самого дня основания «Блумера».
На третий день, в разгар совещания, Грир услышала из зала взвинченные голоса. Оглянулась, увидела за стеклом руку – та отчаянно жестикулировала. Это была рука Фейт – Грир разобрала это даже на расстоянии. Голос тоже был голосом Фейт, но звучал он непривычно-нервозно. Грир услышала: «Нет, на самом деле я не это имела в виду. Начнем с начала. Марселла,
Когда зеленоватая стеклянная дверь отворилась с привычным шорохом, вид у всех, даже у Марселлы, был веселый и довольный. Более того, Фейт обнимала Марселлу за плечи, будто подтверждая, что все хорошо, страшное позади и больше не имеет значения.
Фейт случалось злиться и психовать – не зря о ней такое говорили, но по большей части она была выдержанна и любезна, особенно со своей ассистенткой Иффат и с остальными младшими сотрудниками. Грир довелось наблюдать, как она ласково разговаривает со старым уборщиком, который выносит мусор из ее кабинета, хотя до того он случайно выкинул диплом какого-то университета из Миннесоты, присудившего Фейт почетную степень.
Фейт, как начинала понимать Грир, была из тех людей, которые способны очаровать почти кого угодно. Именно очарованием Фейт и брала, оно, похоже, было ей необходимо, но давалось без усилия и использовалось исключительно во имя добра. Фейт не была ни творцом, ни визионеркой: таланты у нее были иные. Она умела просеивать и дистиллировать идеи и подавать их в таком виде, что другим делалось интересно слушать. Она была совершенно особенным человеком. При этом о ее личной жизни никто, похоже, почти ничего не знал. Даже о прошлой. Она часто давала интервью, но была неизменно обаятельна и загадочна – видимо, ей так нравилось. Если ты не посвящаешь других в подробности своей жизни, тебя не смогут поместить в ту или иную категорию, а значит, будут считать, что ты годишься в любую, а возможно и во все сразу.
Всем хотелось узнать Фейт поближе; Грир чувствовала, как среди сотрудников постоянно, пусть тихо и тайно, циркулирует это стремление. Грир была в курсе, что Фейт давно овдовела, у нее взрослый сын – да и только. Были ли у нее возлюбленные? Применительно к ней слово звучало по-идиотски. Фейт превосходила это понятие, она бы возвышалась над всеми возлюбленными, а они бы выглядели карликами. Еще она упоминала, что у нее есть сельский домик: как он выглядит? С мезонином? Кстати, а что такое мезонин? А ее квартира на Риверсайд-Драйв? Там бывала только ее ассистентка Иффат, но, будто бы понимая, что Фейт ее болтовня придется не по душе, никому подробностей не рассказывала.
Когда, после того напряженного совещания, Фейт подошла к кабинке Грир и сказала: «Эй, зайдите ко мне сегодня, ладно?», Грир разволновалась – вдруг она допустила какую-то ошибку и ее сейчас будут стыдить. Неудовольствие Фейт – ужас, ее похвала – счастье: как сказал бы Малик, математически точное равенство. Те, кто испытывал на себе удовольствие или неудовольствие Фейт, запоминали это навеки. Впрочем, сейчас Фейт улыбалась. Грир отправилась к ней, прихватив письмо Зи, засунутое в папочку. Она честно носила его с собой с самого понедельника, дожидаясь случая передать. Но поначалу казалось: слишком рано, слишком нахально заявлять, что она хочет трудоустроить еще и подружку. С другой стороны, Зи ждала новостей – так что откладывать тоже было нехорошо.
Они сели на противоположные концы длинного белого дивана. Лампа была наклонена, свет падал Фейт на щеку, высвечивая нежнейший, почти незаметный пушок, который виден был только под таким углом – Грир, понятное дело, не собиралась никому рассказывать, что его видела. Фейт подалась вперед, от нее исходил ее особый, очень приятный аромат, духи назывались «Шерше», Грир случайно услышала, как Фейт сказала об этом Марселле, которая и сама так заботилась о стильности, что теперь наверняка станет купаться в этом «Шерше».
– Расскажите, какие у вас впечатления от нашей работы, – попросила Фейт. – Только честно. Без оглядок на мое самолюбие. Мне любопытно, что вы думаете. Про наше замечательное начинание. Оно действительно замечательное?
– Пока, как мне кажется, оно похоже на замечательного младенца.
Фейт улыбнулась, а ведь шутка была даже не смешной! Шутка на грани шутки, и, пошутив, Грир тут же изложила несколько своих предложений, очень разных – не может быть, чтобы Фейт совсем не понравились все. Одно предложение состояло в том, чтобы изменить последовательность двух выступлений на первой конференции, которая планировалась в марте и была посвящена вопросу главенства.
А потом, не меняя тона, Грир перешла к следующей мысли:
– А еще мне кажется, нам стоило бы взглянуть, какие бывают новые феминистские блоги и что они предлагают.
Произнеся эти слова, Грир тут же подумала о том, как многие тамошние авторы любили уколоть Фейт: «Автор „Женских убеждений“ пытается нам доказать, что прыгнуть в постель к „Шрейдер-капитал“ – это нормально. Докатились до корпоративного феминизма, Фейт Фрэнк?»
Фейт только кивнула.
– Конечно, взглянем, – сказала она. – Но вы ведь помните: меня позвали сюда делать только то, что я умею делать.
Грир, как и все сотрудники Фейт, знала: работать на Фейт – не то же самое, что работать на какую-нибудь радикальную организацию. Тем не менее им нравилось, что ими руководит эта сильная, обаятельная, достойная, зрелая феминистка. Им нравились идеи, которые она отстаивала.
Разговор почти завершился, и Грир не хотелось портить впечатление, неловко всучив Фейт письмо Зи. Она решила о нем не упоминать. Скоро представится другая возможность, говорила она себе; скоро. Но, возвращаясь к себе по коридору, испытывая некоторое самодовольство – эк она ловко – Грир поняла, что на самом деле вообще не хочет отдавать Фейт письмо Зи. Не хочет делиться с Зи своей начальницей. Она пока еще не до конца поняла, где в «Локи» ее место: куда она вписывается, куда – нет. Завтра она, разумеется, отдаст Фейт письмо, но исключительно из чувства долга.
Настала пятница, а Грир так и не улучила подходящего момента, чтобы передать Фейт конвертик. А кроме того поняла, что вообще не станет его отдавать. Примерно в половине шестого, все еще сидя за рабочим столом, она услышала издалека голоса.
– Давай одевайся, Боксман! – крикнул кто-то. Это был Бен. Мужчины, как она заметила, часто называли женщин по фамилии, если хотели с ними пофлиртовать.