Мег Вулицер – Исключительные (страница 42)

— Но это ведь не работа, — возразила ему Жюль.

— Может, и нет, — пожал плечами Джона, но не стал развивать мысль. Ни он, ни она еще толком не понимали, как быть чьим-то партнером. Такому нельзя научить — надо учиться на практике самому и по собственному желанию, и тогда со временем по идее начнет получаться лучше. В МТУ наверняка будет полно таких же людей, не знающих, как нужно быть чьим-то партнером. А в таких условиях неопытный и осторожный Джона Бэй мог и преуспеть.

— Детки! — позвала их его мать. — Идите-ка сюда, послушайте. Мне интересно, что вы скажете.

Она сидела в алькове в углу чердака вместе с двумя другими музыкантами. Вместе они сыграли песню с джазовыми сбивками, из-за которых она смахивала на саундтрек к полицейскому сериалу. Джона упоминал, что его мать старалась шагать в ногу со временем. Голос ее еще был хорош — не то что убитые голоса некоторых теток, с которыми она начинала свою карьеру на фолк-сцене и которые в те времена пели ангельским сопрано, а сейчас хрипели, словно чей-то дядя с эмфиземой.

Сюзанна Бэй же все еще могла спеть что угодно, но проблема теперь заключалась в том, захочет ли ее кто-нибудь слушать. На концертах в немногих оставшихся фолк-клубах с неумолимо растущей ценой билетов, где она выступала, был стабильный спрос на ностальгические песни вроде «Нас унесет ветер», «Мальчик-бродяга» и другие композиции, которые заставляли слушателей вспоминать былые времена, когда они их еще слушали, и думать, сколько с тех пор утекло времени и как сильно они все постарели. Этими востребованными песнями приходилось щедро разбавлять программу концерта — в толпе явственно чувствовались беспокойство и даже враждебность, когда ей пытались сыграть что-то незнакомое.

— Течение меняется, — любила повторять Сюзанна, но течения меняются всегда.

Просто когда ты в течении, приходится это замечать. Эпоха фолка заканчивалась, что неимоверно огорчало музыкантов ранних лет жанра, когда акустическая гитара и голос, казалось, могли остановить даже войну; но теперь мир полнился самой разной отличной музыкой — как фолком, так и не фолком. Просто новые песни Сюзанны Бэй так и не сумели вписаться в конец семидесятых.

Закончив свой спонтанный концерт на чердаке, Сюзанна взволнованно осведомилась у Джоны и Жюль, стали бы они с друзьями слушать такую музыку.

— Как думаете, захотелось бы вашей компании послушать мой новый альбом в таком стиле? — спросила она.

— О, конечно, — ответила Жюль из вежливости, и Джона поддакнул ей. Сюзанна вроде бы обрадовалась, но другие музыканты понимали, что это неправда, и молча удалились, а вслед за ними собралась на выход и Жюль.

— Увидимся, — сказал ей Джона у двери. Они легонько приобняли друг друга и похлопали по спине, как бы подчеркивая давнюю связь. Остались лишь они вдвоем — по-прежнему одиночки. Учитывая, насколько хорош собой Джона, Жюль это удивляло каждый раз, когда они касались друг друга. Недавно он подстригся, и его темные волосы теперь не доходили ему даже до плеч. Вокруг шеи он носил тот самый старый кожаный шнурок, а на себе — футболку с карманом. Он словно сам стеснялся своей красоты и притворялся, будто она всем привиделась. Еще Жюль не понимала, почему он отказывался обсуждать свои музыкальные таланты и вообще забросил музыку. Она знала, что он отлично играл на гитаре, пел и умел писать песни. «Электра» — лейбл, отказавший его матери, — вполне мог заинтересоваться им. Но ему это было неинтересно — он хотел сидеть в лаборатории в МТУ и возиться с какими-то штуками, которые всегда были за пределами ее понимания.

— Ты что, выступать боишься? — спросила как-то она его, но он лишь бросил на нее на редкость холодный взгляд и покачал головой, словно понятия не имел, о чем она говорит. Жюль пришла к выводу, что Джона просто слишком скромен, чтобы быть музыкантом или добиваться славы — характер у него не тот, и, наверное, это достойно уважения, и на таком фоне ее собственные стремления добиться успеха в качестве комедийной театральной актрисы казались несколько вульгарными.

Жюль так часто захаживала на чердак, потому что хотела ограничить свое пребывание в «Лабиринте», где Эш с Итаном по сути уже вели совместную жизнь.

— Можешь организовать мастерскую в комнате Гудмена, — предложила Итану Бетси Вулф этой весной. Желание Бетси заставить Итана «организовать мастерскую», скорее всего, проистекало из ее тоски по сыну, и пусть поначалу Итан заявил, что прибирать к рукам комнату Гудмена — святотатство, в конечном итоге он согласился. Под сворачивающимися плакатами Pink Floyd, Led Zeppelin и «Заводного апельсина» у Гудмена стоял широкий стол. По указанию Бетси уборщица Фернанда собрала вещи Гудмена со стола в коробку и убрала в шкаф. За этим столом под светом зеленой настольной лампы Итан Фигмен и приступил к рисованию раскадровок для своей «Фигляндии».

Затем он стал проводить выходные у Вулфов, а потом все чаще и чаще ночевать у них по будням. Почти выпускники, они с Эш уже походили на взрослую пару. Вулфы придерживались прогрессивных взглядов на секс и заявляли, что личная жизнь их дочери — ее дело. Эш недавно ходила в центр планирования беременности, чтобы купить себе колпачок; Жюль, конечно, тоже пошла с ней и ждала в приемной, делая вид, что тоже собирается установить себе колпачок. Да-да, думала она, сидя в кресле, колпачки — это по моей части! Жюль оглядела женщин в приемной и представила, что все они думают, что она, как и они, не девственница. Мысль оказалась на удивление приятной. Затем, после того как Эш вышла из кабинета с коробочкой в форме ракушки в руках, они перешли через дорогу и уселись на низенькую кирпичную стенку напротив клиники. Эш открыла коробку, и они обе принялись внимательно изучать ее содержимое.

— А что это за пыль такая, или порошок? — спросила Жюль.

— Крахмал, чтобы силикон не испортился — ответила Эш.

— Ты такая умная. Гейдельбергский заканчивала?

Предмет был изжелта-бежевым, цвета сырой куриной кожи. Эш взяла его в руки и продемонстрировала Жюль прочность и упругость. Жюль невольно представила себе вспененную смесь геля, крахмала, и «флюидов» — это ужасное слово, которым описывают конечный результат утех человека или пары.

Присутствие Итана в резиденции семейства Вулфов поднимало настроение всей семье и отвлекало их от страшных мыслей о Гудмене и о том, что с ним случилось. Жюль знала — они боялись, что больше никогда его не увидят, что он умрет или уже умер. Он опустошил свой банковый счет в «Нью-Йорк Сити» еще в день побега, и к этому времени вполне мог уже истратить все деньги. Кто знает, на что он живет? Присутствие в доме полной надежд молодой любви позволяло им не поддаваться ужасным мыслям.

Как бы невероятно это ни звучало, все видели, что Эш Вулф и Итан Фигмен любят друг друга. Любовь и секс являлись для них чем-то само собой разумеющимся, и, как сказала Эш, это чуть ли не безумие, что они так долго тянули. Колпачок в последнее время практически не возвращался в свою коробочку. Недавно Эш по секрету призналась, что Итан — на удивление умелый любовник.

— Я понимаю, внешне он не очень, — застенчиво сказала она. — Но зато он отлично знает, как доставить мне удовольствие. Не пугливый и не брезгливый. Секс его прямо-таки восхищает. Он сказал, что секс — как творчество. Словно рисовать пальцами. Он хочет разговаривать обо всем, понимать все. Я никогда ни с кем не говорила о таком. То есть, мы-то с тобой, например, очень близки, но некоторые вещи нам не нужно друг другу объяснять. Но он — парень, а я — девушка, и мы как будто с разных планет.

— Ага. И он с планеты Фигляндия, — пошутила Жюль.

— Именно! А я-то с Земли. Он хочет все знать о «женских чувствах» — например, считают ли женщины пенисы привлекательными, несмотря на то, что объективно они очень странно выглядят; или, прикинь — есть ли между мной и моим отцом нечто вроде своеобразных «любовных» отношений. Ну, комплекс Электры. А потом как бы невзначай спросил у меня, думаю ли я всегда о смерти, как он. Сказал, если я часто не задумываюсь о том, что однажды меня не станет, то я девушка не для него. Я убедила его, что очень мрачная и болезненно зациклена на экзистенциализме, он успокоился. Мне кажется, даже возбудился.

Жюль слушала этот монолог в мрачной тишине, поскольку не имела понятия, что ответить. Эш описывала ей закрытый мир, куда у нее был шанс заглянуть, но она не захотела им пользоваться. Она и сейчас не хотела, но близость и яркость этого мира лишь заставляли ее чувствовать себя еще более одинокой.

— Продолжай, — только и сказала она.

— Поначалу я не думала, что у нас получится, — продолжила Эш, — Я не думала, что смогу когда-нибудь найти его привлекательным, потому что объективно, ну, ты понимаешь. Но как только дело дошло до постели, оказалось, что он словно создан для этого. Для меня. И мне захотелось стать более раскрепощенной; мне надоело быть вечно хорошей, скромной и идеальной мисс Отличницей из Брирли-скул. Никогда б не подумала, что между мной и Итаном может быть что-нибудь. Но мы сошлись, и что я могу сказать?

Сказать и правда было нечего. Жюль покинула чердак матери Джоны и с грохотом спустилась в подземку на станцию Пенн, где в одиночестве ждала поезда до дома. Она напомнила себе, что никогда не хотела, чтобы Итан стал ее парнем или «любовником», и не желала этого и сейчас. Вспомнила, как он неприятно дышит, и даже его экзему. Она вспомнила роковую выпуклость, что уперлась в нее, когда они стояли в анимационном шалаше. Видимо, любовь все побеждает. Любовь побеждает ужасное дыхание, экзему, страх перед сексом и даже изъяны внешности. Если любовь и правда существует, то все эти телесные, человеческие пустяки могут казаться совершенно незначительными.