Мег Вулицер – Исключительные (страница 43)

И все же очевидно, что изъяны во внешности Итана Фигмена не значили так много для Эш, как для Жюль. С гигиеной у Итана стало получше, чем в пятнадцать, но и он сам менялся, взрослел. Переживания Эш и Итана были личными, принадлежащими только им. Но все усложняло то, что Жюль тоже любила Итана, очень по-своему, крепко. Он был талантливый, умный, тревожный, щедрый, необычный. Он верил в нее, смеялся над многими ее комментариями, поощрял ее стремление выбиться в люди, жить в городе, работать в театре и заниматься всем, чего душа пожелает. Никто другой не думал о Жюль Хэндлер в таком ключе, она никому не давала повода. Она явно недостаточно ценила его, мрачно подумала Жюль, стоя в ночной темноте на платформе. Силиконовая штука не закрывала ее матку в ожидании применения. Но потом Жюль поняла, что нет, все-таки ценила. Очень ценила, но не желала его. А Эш в тот решающий момент странности возжелала. То, что она выбрала Итана Фигмена, поднимало даже Эш Вулф на более высокую ступень бытия. Тайны вожделения все-таки лежали за пределами понимания Жюль Хэндлер. Для нее они были… как робототехника. Очередной предмет, в котором она ничегошеньки не смыслила.

Приехал поезд, и садясь в него Жюль Хэндлер подумала, что она — самый одинокий человек в вагоне. Все в нем выглядело уродливо: голубые сидения; реклама продуктов «Гойи» — кто-то, видимо, решил, что выцветшая картинка посеревших гуав в сиропе — это аппетитно; металлические перила, за которые только сегодня успели подержаться тысячи человек; станции, проносящиеся по ту сторону окна. Я переживаю кризис, думала она. Я вдруг начала иначе ощущать себя в мире, чувствовать себя хрупкой, и это невыносимо.

Весь год прошел в гнетущем одиночестве, и иногда по ночам Жюль представляла себе, как они с матерью и сестрой лежат в своих постелях в трепетном одиночестве. Ей было трудно представить, как мать выдерживает жизнь вдовы в 41 год. Жюль вдруг осознала, что никогда об этом раньше не задумывалась. По большей части она просто считала себя девочкой, у которой умер отец, и ощущала вокруг себя легкую ауру трагизма. Люди так часто говорили, что сочувствуют ее утрате, что ей начало казаться, будто утрату пережила лишь она. Жюль захотелось извиниться перед матерью, попросить прощения за то, какой самовлюбленной была до сих пор, но если начистоту, она и теперь на редкость самовлюбленная.

По достижении определенного возраста появляется потребность в том, чтобы быть с кем-то. Со временем она усиливается, пока не разрастается настолько, что приходится с ней что-то делать. Пока Жюль пыталась уснуть одна в своей постели на Синди-драйв, двое ее друзей лежали раздетые в постели Эш на шестом этаже «Лабиринта». Обнаженный Итан, наверное, даже казался прекрасным. Он ничем не отличался от остальных людей нашего мира. Он желал то, чего желал, и нашел это, и теперь они с Эш глупо упивались своим счастьем в общей постели.

С появлением в их жизни любви Гудмен стал пропадать из повседневных разговоров. Семья продолжала переживать за него, но по ним было заметно, что они начали преодолевать горечь. Появились планы на летнее путешествие в Исландию — Эш сказала, что отцу нужно туда по работе. Фирме требовалось, чтобы он встретился с командой по международному финансированию из «Аскар Кэпитал». Хотя по сути это скорее была последняя возможность для оставшихся Вулфов тихо собраться вместе, прежде чем Эш осенью уедет в Йель. В Исландии они планировали кататься на лошадях и купаться в геотермальном источнике на курорте под названием «Голубая лагуна».

Однажды в конце мая, когда Жюль и Эш стояли в магазине бижутерии на 8-ой улице и перебирали блестящие стеклянные безделушки в банках, Эш спросила у нее:

— Ну что, есть какие-нибудь планы на лето?

— Думаю устроиться на работу в «Каравеллу», — ответила Жюль. — Не фонтан, конечно, но заработаю хоть каких-нибудь деньжат перед Баффало. У меня там сестра работала. Сказали, что возьмут и меня.

— И когда начинаешь?

— Еще не решила.

Эш таинственно улыбнулась.

— Скажи, что не сможешь начать до конца июля, — сказала она.

— Зачем?

— Ты едешь в Исландию.

— Сама знаешь, я не могу себе такое позволить.

— Тебя приглашают мои родители, Жюль. Они все оплатят.

— Приглашают? Ты серьезно? Это ведь не какой-нибудь там ужин.

— Они очень хотят, чтобы ты поехала.

— А Итана они пригласили?

— Конечно, — слегка нервно ответила Эш. — Но он не может из-за старика Мо Темплтона. Итан ведь даже отказался от стажировки из-за него, — учитель анимации умирал от эмфиземы в Бронксе, и Итан взялся ухаживать за ним вместо того, чтобы уехать в Лос-Анджелес работать в «Уорнер Бразерс» над «Луни Тьюнс». — Итан не поедет, но ты-то можешь.

— Она меня ни за что не отпустит, — сказала Жюль, имея в виду свою мать. Но затем она вспомнила, что Гудрун Сигурдсдоттир, бывшая вожатая «Лесного духа», живет в Исландии. — Но вообще, — сказала она, — если я все-таки поеду, мы могли бы разыскать Гудрун. Будет так странно увидеть ее на родине.

— Ах да, Гудрун-ткачиха, — вспомнила Эш.

— Она могла бы нам еще порассказать про охваченный пламенем кремень.

— Точно, точно! Господи, Жюль, как ты все это запоминаешь?

Лоис Хэндлер, конечно же, не понравилось приглашение Вулфов.

— Мне просто кажется, что родители Эш могут подумать, что мы бедные, или что-нибудь такое, — сказала она. — А это неправда. Но денег на такую поездку у нас нет. И мне не нравится, что чужие родители будут за тебя платить.

— Мама, это не чужие родители, а родители Эш.

— Я понимаю, душка.

Эллен, бесцельно слонявшаяся по кухне во время этого разговора, взглянула на Жюль и спросила:

— А почему они к тебе так добры?

— В каком смысле?

— Не знаю, — сказала Эллен. — Просто никогда не слышала, чтобы другие семьи так делали.

— Может, я им нравлюсь.

— Может, — откликнулась Эллен. Ей было трудно представить, чем ее сестра могла заинтересовать столь обеспеченную семью.

Жюль и Вулфы улетели в Исландию 18 июля ночным рейсом «Дельты» из аэропорта Кеннеди в Рейкьявик. Салон первого класса был таким же удобным, как и гостиная Вулфов. После ужина Жюль откинула спинку кресла, и они с Эш укутались в мягкие одеяла, почему-то казавшиеся ей исландскими, пусть такие и выдают на всех рейсах «Дельты». Посреди ночи Жюль вдруг проснулась от охватившего ее невыразимого ужаса. Но затем она осмотрелась, и убаюкивающее мурчание салона и свет точечных ламп, освещающих пассажиров, успокоили ее. Эш с матерью спали, но Гил Вулф бодрствовал. Он перебирал бумаги в своем чемоданчике и бросал в темноту за маленьким окошком взгляды, полные, как казалось Жюль, страха и ужаса, вроде тех, что испытала она.

Рейкьявик оказался на удивление чистым, выглядел опрятно и богато.

— Вот уж где нет никакой стагфляции, — удовлетворенно заявил Гил. В свой первый день в попытке привыкнуть к другому часовому поясу вся семья пыталась не ложиться спать как можно дольше, разгуливала по городу, распивала кофе и колу, заедая жареной рыбой из уличных ларьков. Музыка и искусство Исландии тогда еще не вступили в период бурного роста — певице Бьорк на тот момент было всего одиннадцать лет. Да и финансовый кризис исландской экономики находился еще где-то далеко за горами, о нем никто не мог и подумать. Жюль ощущала неуверенность, пока шла вдоль ухоженных улиц торгового квартала. Легкий приступ джетлага, как сказала Бетси Вулф. Но затем вдруг рот Жюль переполнился слюной, а желудок начал издавать странные, неестественные звуки. Жюль едва дошла до огромного старого отеля «Борг». Теперь странность этих удивительных мест стала невыносимой. Рот продолжал наполняться слюной, ноги дрожали, и едва Жюль добралась до своего номера, она подбежала к унитазу, оказавшемуся биде, и выпустила в него струю рвоты. Ее тошнило так долго, что Вулфы вызвали гостиничного доктора, и тот дал ей большую желатиновую пилюлю, которую Жюль почти сунула в рот, но тот остановил ее и доброжелательно, но неловко сказал ей:

— Нет, мисс. Через анальный проход.

Это был суппозиторий.

Большую часть своего первого вечера в Исландии Жюль проспала. Когда же она наконец смогла продрать глаза, ее мучали сильная головная боль, голод и жажда.

— Ау, — позвала она, проверяя голос. — Эш?

Гостиничная комната была пуста, как и соседняя, в которой остановились родители Эш, а сама Жюль не имела понятия даже о том, какое сейчас время суток. Она отдернула оконную занавеску и увидела, что на улице еще светло. Она зашла в ванную и увидела записку, прикрепленную к раковине на видном месте. Написанная на гостиничном листе бумаги округлым девчачьим почерком Эш, она гласила:

«Жюль!!!

Надеюсь, тебе уже лучше, бедняжка. Мы в кафе „Норск“, оно СОВСЕМ рядом. Спроси консьержа, как туда добраться. Приходи, как только сможешь, СЕРЬЕЗНО.

Люблю тебя,

Жюль встала перед раковиной с куском зеленого мыла, от которого пахло вулканом, и умылась, а затем разыскала зубную щетку и пасту в своей красной самсонитовой сумке, которую перед отъездом подарила ей мать. Почистив зубы, она предприняла безнадежную попытку причесаться и спустилась вниз. Холл был огромный, царственно сверкал роскошной обстановкой, золотыми полами, где-то неподалеку играла классическая музыка. Здесь было куда темнее, чем на улице в вечернее время. Жюль спросила у консьержа дорогу — как же странно, что все здесь понимают английский — и вышла в Рейкьявик через вращающуюся дверь. Она ощущала себя совсем чужой здесь — здесь, где она едва не съела суппозиторий. По пути к кафе, расположенному в двух кварталах от гостиницы, она вдруг ощутила, что идет навстречу чему-то необычному. Но, быть может, думала она позже, в жизни есть не только моменты странности, но и моменты истины, которая совсем не ощущается как истина. Жюль шла по улице с развевающимися кудрями и маленькой капелькой рвоты на воротнике блузки от Хака-Бу, которую она не заметила. На ногах бирюзовые клоги, которые взяла с собой. «Наконец-то будем ходить в клогах там, где их полагается носить», — сказала она как-то Эш перед поездкой. Клоги громко клацали по мостовой, заставляя ее чувствовать себя неловкой и одинокой, но целеустремленной. Многие люди вокруг нее тоже были в клогах, но никто не шагал так громко, как она.