Мег Вулицер – Исключительные (страница 32)

— Гудрун, скажи мне одну вещь, — попросил сильно пьяный Гудмен. — Как ты думаешь, почему женщины так себя ведут? Вот она вся такая несчастная, потом тебя забирает целиком, а дальше начинает все портить. Туда-сюда, потихоньку. Почему вечно в отношениях такая хрень?

Когда-нибудь бывает по-другому? В Дании тоже так?

— Я не из Дании, Гудмен.

— Нет, конечно, я знаю. Я просто интересовался, знаешь ли ты, как с этим в Дании.

— Выкрутился, Вулф, — вставил Итан.

— О чем именно ты спрашиваешь? — уточнила Гудрун. — Почему я считаю, что проблемы между мужчинами и женщинами мира таковы, каковы они есть? Хочешь знать, будут ли те проблемы, которые ощущаете вы, малолетки, сопровождать вас всю оставшуюся жизнь? Всегда ли будет болеть сердце? Ты об этом спрашиваешь?

Гудмен смутился.

— Вроде того, — сказал он.

— Да, — произнесла вожатая внезапно громким голосом. — Всегда будет больно. Хотела бы я ответить тебе как-то иначе, но это было бы неправдой. Мои разумные и добрые друзья, отныне всегда будет так.

Никто не мог вымолвить ни слова.

— Вот мы и вляпались, — изрекла наконец Жюль, и остальные восприняли это как типичное высказывание Жюль Хэндлер, замечание не такое уж умное, но вставленное в нужный момент. Итану нравилось, когда она шутила или говорила нечто сардоническое; он был самым благодарным слушателем в мире. Но на самом деле Жюль сказала «мы вляпались» потому, что ей хотелось удостовериться: она по-прежнему важна для этих людей. Она уже представить себе не могла свою жизнь без них, хотя в итоге ей придется с этим смириться.

Последняя лагерная ночь выдалась холодной, и когда по косым деревянным стенам мальчишеского вигвама застучал дождь, сидевшие внутри девчонки разбежались, понурив головы. Им хотелось в теплые постели, хотелось, чтобы лето не заканчивалось, но оно уже прошло.

Вернувшись в город, Гудмен продолжал горевать и практически не просыхал. Когда начался учебный год, он пьянствовал в будни после обеда, тревожа родителей, которые боялись, что его вышибут из очередной школы. Они сразу же отправили его к психоаналитику, которого многие рекомендовали.

— Гудмен сказал, что доктор Спилка хочет, чтобы он рассказал ему все, — поделилась Эш с Жюль. — Чтобы он рассказал ему, как проходило, цитирую, «половое сношение» с Кэти Киплинджер. Родители платят за это шестьдесят долларов в час. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то столько платил мозгоправу?

В течение учебного года во время постоянных неотложных поездок в город Жюль наблюдала, как Гудмен становится все более угрюмым. В один из ноябрьских уик-эндов они всей компанией вновь отправились в паб «Авто», и на сей раз Кэти привела с собой своего бойфренда Троя Мейсона. Они сели вдвоем в допотопный форд и лизались, пока на экранах во все стены братья Маркс демонстрировали свой древний эстрадный номер. Гудмен сидел в отдельной машине рядом с сестрой и, нахохлившись, глядел сзади на Кэти и Троя.

— Гудмен очень тяжелый, даже для Гудмена, — шепнула Эш на ухо Жюль, чуть отдалившись от других, чтобы можно было поговорить, когда все они потом стояли на платформе метро. — Сколько прошло — восемь месяцев — с тех пор, как они с Кэти расстались. Срок вполне достаточный. Знаешь, в своем рабочем ботинке в кладовке он держит водку.

— Прямо туда наливает?

— Нет, фляжку спрятал в ботинок. Не расплескивается куда попало, Жюль.

— Почему он так расстроен? — спросила Жюль. — Ведь он сам с ней порвал.

— Понятия не имею.

— Мне нравится Кэти.

— И мне нравится, — сказала Эш. — Мне только не нравится то, что из-за всего этого происходит с моим братом.

— Похоже, она действительно влюблена в Троя, — заметила Жюль. — Представь себе, каково это — каждую ночь видеть голого парня-танцора. Вот уж действительно нечто. Видеть его… чресла.

Две девушки заговорщицки рассмеялись.

— А потом, на следующий день, можно сходить к психоаналитику, — продолжила Жюль, — улечься на кушетку и во всех подробностях рассказать, как проходило половое сношение. Наверняка он хочет узнать об этом потому, что сам никогда такого не испытывал.

— Мы с Джоной почти что сделали это, ты знаешь, — сказала вдруг Эш. — Этот акт. Она приподняла подбородок в сторону Джоны, который в этот момент стоял впереди на платформе рядом с Гудменом.

— Правда? Ты никогда не рассказывала, — Жюль потрясло то, что она об этом не знала; обычно она знала многое.

— В тот момент мне казалось, что нельзя об этом рассказывать, — ответила Эш. — Он достал презерватив «Троян», я его попросила, мне было любопытно — но он хотел, чтобы все сделала я, и, конечно, я не понимала, что делаю. Мы нуждались в руководстве, а его не было. Ни один из нас не был готов взять инициативу на себя.

Затем она добавила:

— Поэтому мы для вдохновения посмотрели порнофильм.

— Да ну? Какой же?

— «За зеленой дверью». Угадай, сколько реплик у Мэрилин Чэмберс в этом фильме.

— Двенадцать.

— Ни одной. Она вообще не разговаривает. Только занимается всеми видами секса, позволяет делать с собой разные вещи, вставлять всякие предметы. Такой мерзкий сексизм. Клянусь, посвящу свою жизнь феминизму. Мы с Джоной смотрели фильм вместе, и это был кошмар, но я не могла отделаться от одной мысли: хотя это всего лишь кино, чистое притворство, актерам платят за съемки, а в реальной жизни все они наверняка сидят на героине, но, похоже, они и впрямь увлеклись. Кажется, мы с Джоной думали об одном и том же: происходящее «за зеленой дверью» было гораздо ярче всего того, что когда-либо делали мы. Нам с Джоной действительно было хорошо, я не говорю, что не было. Но мы не совсем сливались друг с другом. Не как Кэти и Трой. Джону очень трудно считывать, он словно бы все время стоит за ширмой. Понимаешь? За ширмой, а не за зеленой дверью.

— Как жалко, Эш, — сказала Жюль. — Это как у меня с Итаном. Не судьба.

Вернувшись в «Лабиринт», Гудмен зашел в чуланчик в своей спальне, сунул руку в рабочий ботинок, вытащил фляжку с водкой «Smirnoff» и вскоре раскраснелся, стал слезлив и неприятен. Ближе к вечеру родители пришли с концерта в «Ботанических садах». На волосах у Бетси в последнее время появился легкий серебристый налет, ей было уже сорок пять.

— Музыка была потрясающей, — сказал Гил. — Сплошной Брамс. Заставило задуматься, до чего же талантливы некоторые люди. Настоящий талант — редкость. Вот у Эш он есть, и я жду не дождусь, как она этим даром распорядится.

— Не дождешься, папа, — возразила Эш.

— А я не беспокоюсь, девочка моя, — ответил отец. — Ты продвигаешься со своими пьесами и всеми этими делами. «В обе стороны» — это было чудесно. Когда-нибудь ты станешь очень знаменитой.

— В отличие от твоего мальчика, — пробормотал Гудмен. — Который никуда не продвигается.

Сердитым пьяным взглядом Гудмен взирал на них с одного из туго обтянутых обивкой диванчиков в середине комнаты, где всегда собиралась вся семья. Эш ушла в свою комнату, Гил отправился в холл. Бетси переместилась в кухню, готовить соус болоньезе, а Итан поспешил ей на помощь.

— Итан, — сказала Бетси, — будь моим су-шефом. Можешь нарезать лук, а тем временем расскажи, что нового происходит в этом твоем мультипликационном мире.

— «Ханна-Барбера», — добавила она.

— Простите?

— «Ханна-Барбера». Разве не так называется студия, где делают мультфильмы? Этим мои познания и ограничиваются, — пояснила она.

— А, понятно, — сказал он.

По пути в кухню Итан повернулся к Жюль и предложил:

— Присоединяйся к нам.

— Хорошо.

Когда Жюль, следуя за ним, проходила мимо Гудмена, все еще распростертого на кушетке, тот внезапно вскочил и схватил ее за руку. Вздрогнув, она опустила глаза, и он невнятно сказал ей:

— Знаешь что? Ты очень даже ничего, Хэндлер.

Он продолжал крепко держать ее за руку, поэтому она не двигалась. Итан уже громыхал в кухне вместе с Бетси; Жюль и Гудмен остались в комнате одни. До этого они были наедине только один раз — прошлым летом в столовой, в самый последний день лагеря, и прервали их ее мать и сестра. И вот выпал шанс восполнить этот перерыв.

Гудмен приблизил свое огромное, как глыба, лицо к ее лицу, повергнув Жюль в глубокую панику. Но это было не то паническое чувство отвращения, которое она впервые ощутила с Итаном в мультипликационной мастерской. Это было возбуждение; да, оно, настоящее, отчетливое, как жираф или фламинго. Несмотря на то, что Гудмен пьян, невзирая на то, что до сих пор он никогда не проявлял к ней никакого интереса, он ее возбуждал почти до дрожи. Она вспоминала, как на аэрофотоснимке ее ноги оказались на голове у Гудмена и как это предельно несексуальное соединение позволило на миг ощутить, что именно ей принадлежит никому не принадлежащий парень — по крайней мере тот, который никогда не может принадлежать ей. Она даже не могла попробовать представить себе это зрелище — Гудмен Вулф во всей красе за зеленой дверью.

Поскольку больше никого рядом не было, а его голова оказалась прямо перед ее головой, Жюль инстинктивно закрыла глаза и приоткрыла рот. Незнакомые губы Гудмена, тоже раскрытые, прижались к ее губам. Кончик языка Жюль, как тонкий стебелек, пророс, приникнув к языку Гудмена, и оба языка устроили ту безмолвную, странную пантомиму, которую, по-видимому, умеют исполнять все языки на свете. Жюль услыхала собственный стон, она поверить не могла, что не удержалась от того, чтобы не издать звук. Исступленный поцелуй длился еще мгновенье, пока Гудмен вдруг не закрыл рот и не отпрянул от нее, точно так же как она сама в свое время отпрянула от Итана. Взглянув на него, она поняла, что он уже находится где-то в другом месте, думает о чем-то или ком-то еще. В середине этого поцелуя, столь волновавшего ее, ему стало скучно. Так уж вышло, что неуклюжая, но порой забавная лучшая подружка сестры проходила через гостиную, и Гудмен лениво подумал: можно сделать что-нибудь с Хэндлер. Вот он и поцеловал ее, просто потому, что она попалась под руку, и, хотя этот поцелуй вызвал у нее громкий стон, в его представлении ради этого не стоило напрягаться.