Мег Вулицер – Исключительные (страница 30)

— Да-да, конечно, секс и прочее. Эмоциональные вещи, — сказал Гудмен. — Мрачные, мрачные нравы.

— Из всех моих знакомых тебя меньше всего можно назвать мрачным, — сказала Жюль.

Итан глубок, тревожен, но он как-то бодро приспосабливается к любой ситуации.

— А почему девушкам всегда нужен кто-нибудь мрачный и унылый? — спросил Итан. — Я вижу унылого человека в твоем будущем. Человека и впрямь несчастного.

— Неужели?

— Да. А я тем временем буду сидеть дома с пустым холодильником и своими мультяшками, оплакивая разгром демократов в семьдесят втором году. Пожалуйста, присылай мне открытки из внешнего мира, — попросил Итан. — Отправляй их по почте туда, где я проведу остаток своей одинокой жизни.

— И где же это будет?

— Ты просто посылай открытки по адресу: Итану Фигмену, Дуплистое Дерево номер шесть, Белкнап, Массачусетс, ноль один двести шестьдесят три.

— Красиво звучит, — ответила Жюль, живо представив себе, как Итан в своем дупле греет себе чай на огне, облаченный в стеганый атласный халат с малиновым отливом. В этом образе он превратился в некоего мохнатого лесного зверя из книги К. С. Льюиса, все же сохранив характерные черты лица Итана.

— А что, если дела не наладятся? — спросил Итан. — Об этом я и правда никогда не думал. В «Лесном духе» я всегда был таким, знаешь, странным на вид анимационным малым, веселым толстячком, крутящим косяки, а все остальные понимали, что дела мои, в общем, хреновые. Да я и сам это знал. Смотришь вечерние новости, сидишь с папашей перед телевизором, поедаешь бифарони. Но мы с тобой и все наши знакомые — мы были слишком юными, чтобы различать детали. Сонгми, вся эта фигня. Нас как бы потеряли из виду.

— Точно.

Жюль едва ли приходило в голову, что другие люди не потерялись из виду. Она не знала, каково это — попасть в настоящую драму. Делать что-то важное. Быть храбрым. Храбрость — до чего же невообразимая мысль.

— Не могу решить, хорошо это или плохо, — сказал он. — Определенно хорошо в той части, что мы остались в живых. Я не умер бессмысленной смертью в Ханое — наверняка же мог бы случайно выстрелить в себя из своего эм шестнадцать. С другой стороны, плохо, что мы лишились опыта. Понимаешь, о чем я? — спросил Итан, вдруг приподнявшись в темной берлоге. К его волосам прилипли пушинки от ковра, словно налет снега, упавшего туда, когда он на мгновенье высунул голову из Дуплистого Дерева номер шесть, чтобы посмотреть, какая погода на улице.

— Опыта? — переспросила Жюль.

— Ну да, его тоже, но и еще кое-чего, — сказал Итан. — Прозвучит претенциозно, но я хочу поменьше думать о себе.

Он сделал паузу и взглянул на нее, ожидая реакции.

— Не совсем тебя понимаю.

— Я хочу поменьше думать о том, чего мне хочется и что я упустил. Я хочу думать о других вещах — других людях вообще в других местах. Я так устал от всех этих ироничных шуточек, понятных только посвященным, от воспроизведения строчек из телешоу и книг. От всего… очерченного мира. Мне нужен безграничный мир.

— Безграничный мир, — повторила Жюль по той лишь причине, что именно такие вещи они говорили друг другу, считая это остроумным. Как раз такие разговоры Итану, как он уверяет, больше не нужны.

— Ты можешь это получить, — быстро сказала она. — Я уверена, что все это у тебя может быть.

— Это будет моей целью в новом году, — подхватил он. — А у тебя какая будет цель?

— Понятия не имею.

— Ну, расскажешь, когда придумаешь, — сказал он и так широко зевнул, что она смогла увидеть многочисленные пломбы у него во рту.

Жюль предполагала, что ее цель не будет такой благородной, как у него. Она захочет чего-нибудь такого, что будет касаться ее самой и принесет ей удовольствие. А тут она внезапно поняла, чего ей хочется: чтобы ее полюбил человек, которого зовут не Итан Фигмен. Жестокость этого осознания ошарашила, но теперь она знала, что хочет быть любимой и откликаться на любовь, даже если человек окажется недостойным. Она хотела чуть ли не съесть этого человека — и чтобы он ее чуть ли не съел. Гудмен подошел бы для этого идеально. Она вспоминала, как он запустил руку в волосы Кэти Киплинджер, а рот его пропитался ее бесцветным блеском для губ. Но Гудмен уже занят, да и вообще он — ужасный выбор во многих отношениях, не говоря уже о том решающем обстоятельстве, что он не желает Жюль, и никогда не возжелает — а это было важнейшим элементом: нужно, чтобы и она была желанной. Она жалела, что не может добиться такого от Гудмена в этом году — последнем полном году, который все они проведут вместе. Еще даже не зная этого, она испытывала интуитивное чувство неотложности. Чего она хотела — и хотела прямо сейчас, — так это быть любимой человеком, который ее волнует. Ничего дурного в этом не было. Но все равно оставалось чувство, что это нехорошо по отношению к Итану и нечестно.

В других комнатах кутилы начинали разбредаться. Коллеги Гила Вулфа нетвердо опирались на своих жен. Жены тащили мужей, и все они пробирались к вешалке в холле, которая фактически превратилась в сплошную груду безликой одежды.

— Извини, разговор действительно интересный, но мне пора спать, — сказал Итан и отвернулся от Жюль, не зная о ее тайном новогоднем решении, так что взору ее предстала искривленная стена его спины, которая вырастала и падала в утро и в настоящее начало 1975 года.

В тот последующий год в их среде происходили перемены не разительные, а исключительно неуловимые. Удлинялись лица, слегка менялся почерк, появлялись новые спальные привычки. Новогоднее желание Жюль не сбылось, и она по большей части оставалась поглощенной драмами в отношениях между ее друзьями, которые ходили в разные школы — Кэти и Эш в две разные дорогие частные школы для девочек, Джона в дорогую частную школу с совместным обучением, Гудмен в дорогую «альтернативную» школу, а Итан — в элитарную государственную среднюю школу. В Хеквилле Жюль сидела в разных классах своей огромной школы, глядя из окна, как ей казалось, в сторону Нью-Йорка. Эш и Джона перестали быть парой, расставшись в конце февраля по причинам, которые лишь туманно объясняли другим.

— Я рада, что у нас были отношения, — говорила Эш по телефону Жюль. — Но теперь они закончились. Грустно, конечно, но я действительно занята, так что, наверное, особой разницы нет.

Эш написала пьесу «Обе стороны» с единственной женской ролью — о жизни Эдны Сент-Винсент Миллей[3]. Она исполнялась на «Вечере талантов» в школе Брерли, и посмотреть ее пришли все друзья. Публика смолкла и внимала, пока эффектная маленькая Эш стояла на сцене в ночной рубашке со свечой в руке и нарочно заговорила так тихо, что все инстинктивно наклонились вперед, чтобы не пропустить ни слова.

Джона после разрыва тоже особо не распространялся на эту тему, но это скорее соответствовало его обычной манере. Он стал заниматься в клубе робототехники при школе Далтона, и хотя другие ребята, которые допоздна просиживали в лаборатории со своими механизированными созданиями, были ничуть не похожи на Джону — ни у кого из них еще не было подружки, и ни у кого вообще никогда не будет такой подружки, как Эш, если только они не сотворят ее из деталей для роботов, — он не возражал и на самом деле чувствовал себя комфортно среди шестеренок, моторов и батарей. В сдержанности Джоны его друзья видели проявление подлинного чувства — в их представлении Джона и Эш пережили сильную, но хрупкую любовь.

Насколько тихо расстались Эш и Джона, настолько шумным и трудным получился месяц спустя разрыв между Гудменом и Кэти. «Вечно этой Кэти что-то нужно», — часто жаловался Гудмен. С его точки зрения она всегда должна была знать, когда он позвонит, когда они смогут встретиться, когда ей можно зайти. Гудмен периодически отдалялся, словно бы зная, что при таком поведении она сама же в итоге будет страдать. И все же когда Кэти однажды попыталась с ним порвать, хоть и не по-настоящему, а просто полагая тем самым упрочить свою власть, он разозлился. Бури Кэти Киплинджер и Гудмена Вулфа стали таким обычным делом, что никто не воспринимал их всерьез.

Разрыв же, когда он случился, произошел не вследствие бури. В марте 1975 года семья Вулфов отправилась в отпуск в Тортолу на Виргинских островах, и на гладком белом пляже Гудмен познакомился с британской девушкой, которая жила в отеле со своей семьей. Джемма была милой и озорной, и поздно вечером, когда и одни, и другие родители укладывались спать, Гудмен уходил с ней. Однажды ночью он вернулся в гостиничный номер в два часа со знаком отличия в виде свежего засоса, и отец пришел в ярость.

— Мы понятия не имели, где ты находишься, — воскликнул Гил Вулф. — Думали, тебя похитили.

Но они вовсе этого не думали.

После отъезда Вулфов из Тортолы Гудмен чувствовал, что никогда больше не увидит Джемму, девушку, которая разговаривала и выглядела, как более сексуальная и более искушенная Хейли Миллс, но теперь ему не хотелось продолжать встречаться с Кэти Киплинджер, которая предъявляла ему столько требований. Он резко порвал с Кэти наутро после того, как его семья вернулась домой, и она плакала и названивала ему, надеясь, что он передумает, и требовала долгих телефонных разговоров и спешных встреч с Эш, Жюль, Джоной и Итаном, но никто из них не беспокоился за нее всерьез.