Мег Вулицер – Исключительные (страница 29)

И тут Жюль ощутила, что тоже видит грубые контуры огромной мыши. Вся семья жила ярко: забавные эпизоды, праздники, ужины, катание на коньках в Центральном парке, глубокая связь, которая могла существовать между братом и сестрой. Все это было чуждо Жюль, и все это было желанно.

— Ну и что же ты от них получаешь? — однажды спросила ее сестра Эллен, когда она готовилась к поездке в город на выходные.

— Все, — только и смогла ответить она.

Несколько лет спустя, на первом курсе колледжа, она жила в общаге в одном блоке с компанией противных девчонок и однажды ночью сбежала в комнату глуповатого парня по имени Сет Манцетти, который заинтересовал ее в основном своей большой, как у сатира, головой и легким моховым запахом, исходящим от тела. Жюль Хэндлер очень спокойно лежала на его кровати, покрытой велюровыми простынями, и размышляла о том, как пять минут назад лишилась девственности. Она быстро прикинула, что еще не привыкла к такому положению, и все-таки ей хотелось в нем пребывать. Бедра ее пульсировали, соски набухали от усердного внимания сатира. Но именно в этом состоянии ей теперь предстояло остаться, в него она хотела бы возвращаться и, может быть, иногда в нем жить. Не с Сетом Манцетти, конечно, а в постелях и коридорах секса и любви, взрослой любви. Жюль Хэндлер жалела, что не сумела как-нибудь хитроумно подтолкнуть Гудмена Вулфа к чувственному прикосновению к ней в то первое лето или хотя бы в течение следующих полутора лет, которые вся их компания провела с ним раньше. Скромной непритязательной девушке следует подарить один такой миг, просто чтобы она смогла узнать, чего ей не хватает, а затем жить дальше. Чтобы не надо было вечно тосковать об этом, раздумывать об этих неведомых ощущениях.

Родители Вулфов часто устраивали вечеринки. Время от времени Жюль, заходя в их квартиру на выходных, лишь обнаруживала, что Гил или Бетси стоят в фойе с парой гостей.

— Жюль, у нас тут была увлекательная беседа о стульях, — сказал однажды Гил. — В следующем месяце свадьба у Мишель, двоюродной сестры моей жены.

— Ого. Поздравляю.

— Я предупредил ее, что у нас тесно, но она сказала, что самые радостные моменты своей жизни провела в гостях у нашей семьи, когда росла, поэтому мы согласились. Они даже хотят, чтобы мы пригласили диджея.

— Гудмен умеет диджеить! — крикнула Эш из гостиной, где она, удобно устроившись рядом с Нуджем, сидела у окна с блокнотом и писала пьесу.

— Теперь и глагол такой есть? — переспросил отец. — Диджеить? Вот уж чего не знал.

— Он отлично разбирается в музыке, папа, — сказала Эш, входя в комнату. — Ты должен его нанять.

Так Гудмен был нанят, и на свадьбе оказалось, что он умело крутит сорок пятые, вставляя в промежутках многозначительные намеки.

— Следующая песня исполняется для Мишель и Дэна, — выдал он, наклонившись вплотную к микрофону, чтобы голос звучал искаженно. — Ведь сегодня предстоит одна из тех ночей, которые проводят в белом атласном одеянии. Пока Дэн… с нее этот атлас… не снимет.

Жестикулируя одной рукой, другой он опустил иглу на пластинку, и зазвучали мяукающие вступительные аккорды песни.

— Может быть, тебе стоит обратить внимание на радио, — сказала потом его мать. Предполагалось, что это замечание будет полезно, но в то же время оно отражало семейную тревогу о том, что у Гудмена еще не обнаружилось никакого «настоящего» таланта. Да, он хотел стать архитектором, но нельзя же стать архитектором, забывая поставить балку. От него добивались «целенаправленных действий», как часто говорил отец. Но зачем ему уже сейчас нужно уметь что-то делать? Жюль недоумевала. Шестнадцатилетний Гудмен был индифферентным, беспокойным учеником в своей альтернативной старшей школе. Стояние за вертушкой на свадьбе кузины Мишель позволило ему вновь обрести свою летнюю мощь. Когда вечеринка закончилась, оставшиеся ночевать гости разлеглись на кушетках, кроватях и коврах, как бабочки на булавках.

Каждый год в «Лабиринте» устраивалась и новогодняя вечеринка, вот на нее и пришли друзья по лагерю. Они поглощали слоеные канапе, прохаживаясь по комнате в заключительные часы 1974 года, и Эш прихватила шейкер с мартини и принесла его в темную, неопрятную спальню Гудмена. В кресле в виде большой подушки, набитой пластиковыми шариками, Эш уселась на колени к своему бойфренду Джоне. Жюль смотрела из угла, как Кэти Киплинджер прижимается к Гудмену на кровати с набалдашниками в форме ананасов, касаясь губами его уха. Его уха! А он, невозмутимый, явно довольный, запустил руку в светлые волосы Кэти. Жюль думала о том, что ее собственным нелепо рыжим волосам недостает шелковистости, столь желанной для таких парней, как Гудмен, и для всех мужчин на свете. Но Итану, похоже, не хотелось этим летом запустить руку в такие волосы. Ему нужны были только волосы Жюль, нужна была только Жюль.

Теперь они, Итан и Жюль, с приближением полуночи сидели, как само собой разумелось, рядом, и когда официально наступил Новый год, губы Итана Фигмена соприкоснулись с губами Жюль, и он жаждал узнать, насколько долгий и крепкий поцелуй ему будет позволен. Поскольку это была новогодняя ночь, она не сразу отстранилась от него. Но все-таки через несколько секунд отпрянула со словами:

— Итан, что мы делаем?

— Ничего, — ответил он. — Это был ностальгический поцелуй. Окрашенный в сепию. Такой поцелуй, когда люди… одеты в цилиндры… а дети катают обручи по улице и сосут леденцы.

— Точно, — выдавила она из себя, улыбнувшись.

Жюль заметила, что на кровати Гудмен, похоже, хочет проглотить Кэти, вобрать ее в себя. Но подобной бурной активности не происходило между Эш и Джоной, которые продолжали целоваться, как две тождественные птицы на ветке, сообща передающие червяка туда-сюда, из клюва в клюв.

— С Новым годом, Жюль Великая, — сказал Итан Фигмен, глядя ей в глаза.

— Я не великая, — возразила она.

— А я думаю — да.

— Почему? — не удержалась Жюль от вопроса. Она не напрашивалась на комплименты, а просто хотела понять.

— Просто ты очень естественная, — ответил он, пожав плечами. — Не такая нервная, как некоторые девчонки — те, что постоянно следят за фигурой или делают вид, будто они чуть глупее парней. Ты честолюбивая, сообразительная, ты такая забавная, ты настоящий друг. И, конечно, ты очаровательна.

Он снова обнял ее — прекрасно понимая: хотя подобные моменты — странные моменты — могут время от времени возникать, все равно ничего сексуального или хотя бы романтического между ними никогда не произойдет. Они друзья, просто друзья, хотя дружба очень многое значит.

— Я на самом деле не великая, — настаивала она. — Во мне нет никакого величия.

— А, по-моему, есть. Просто оно не напоказ, и мне это нравится. Но тебе надо делиться им и с другими, — сказал Итан. — Не только со мной.

— Хотя, — добавил он через мгновенье охрипшим голосом, затем прочистив горло, — когда его увидят, в тебя сразу вцепятся, и мне будет грустно.

Жюль не была ни красивой, ни чувственной. Почему же он так верен ей и своему представлению о ней? Его преданность рождала в ней желание быть лучше, чем она есть на самом деле: умнее, веселее, с более широким кругозором. Будь лучше, строго велела она себе. Будь хорошей, как он.

Чуть позже Жюль и Итан приготовились ко сну, лежа рядом в берлоге Вулфов на белом ковре, по-видимому, сделанном из собачьей шерсти. Большой аквариум отбрасывал пузырящийся тусклый свет на книги, выстроенные по всем четырем стенам. Имена авторов подтверждали, что в этом доме живут вдумчивые, интеллигентные, современные люди, читающие Мейлера, Апдайка, Стайрона, Дидион. Жюль могла бы шепнуть Итану, что очень счастлива сейчас, но это звучало бы как поддразнивание. Она лежала рядом с ним, улыбаясь, и ему пришлось сказать:

— Что тут веселого? Смеешься надо мной?

— Нет, конечно, нет. Просто мне хорошо, — осторожно сказала она.

— Стариковское слово, — отозвался Итан. — Может быть, ты его употребила, потому что примеряешься к старости.

— Может быть.

— Тысяча девятьсот семьдесят пятый. Разве эта цифра не выглядит чрезвычайно старой? Тысяча девятьсот семьдесят четвертый уже к ней подталкивал. А мне нравился семьдесят второй, вот он для меня в самый раз. На вопрос, какой сейчас год, по-моему, всегда надо отвечать: Тысяча девятьсот семьдесят второй. Джордж Макговерн, помнишь его? — он вздохнул. — Старину Джорджа?

— Помню ли я его? Я не совсем тупая, Итан.

— Просто он пришел и ушел. Мы его выдвинули, как идиоты, и нас еще и побили, а потом прошло время. Все на свете, — запальчиво произнес он, — будет все дальше и дальше отходить от того, что выглядит привычным для нас. Я где-то прочитал, что большинство по-настоящему сильных чувств, что ты когда-либо испытаешь, возникает примерно в нашем возрасте. А все, что придет потом, будет казаться все более и более разбавленным, приносить все больше и больше разочарования.

— Ну не говори так. Быть этого не может, — возразила Жюль. — Мы еще даже ничего не сделали. Вообще ничего.

— Знаю.

Оба притихли и загрустили, размышляя об этом.

— Но ты хотя бы начинаешь, — сказала Жюль. — Журнал Parade так считает.

— Я правда ничего не сделал, если говорить об опыте, — ответил он. — Жизненном опыте.

— Ага, опыте, как у Гудмена? — спросила Жюль, стараясь придать своему голосу пренебрежительный оттенок, как будто те чувства, которые они с Итаном испытывают в своей платонической дружбе, гораздо выше физических удовольствий, которые Гудмен регулярно получает от Кэти Киплинджер и дарит ей. Ее губы на его ухе. Ее ноги танцовщицы, раздвигающиеся, чтобы его пенис мог точно попасть в дырочку.