Медина Мирай – Истоки Нашей Реальности (страница 105)
Александр вновь взглянул на мужчину рядом, выжидавшего, когда он закроет глаза и испустит дух. Лишь сейчас Александр заметил, как прекрасны глаза его убийцы: чудесная яркая синева смотрелась, как лазурные разводы на светло-голубом небе. Он чуть прищурился, выгнул брови, словно из жалости, и Александру показалось, что он печально ему улыбается.
Как знакомы эти глаза! Как знаком этот бархатный, низкий голос! Даже в шепоте его слышалось что-то родное и любимое.
О господи…
В угасающем сознании Александра родилась догадка. Он не верил в нее – не позволял себе такую радость, – но не мог от нее отделаться.
Он знал, что ему оставались секунды, и сознание судорожно старалось заставить немеющий язык сказать это. Произнести хотя бы шепотом. Он собрал последние силы, что у него остались, и вложил их в последнее, что ему довелось произнести: «Каспар».
Веки его опустились. Дыхание застыло.
Мужчина пощупал пульс, затем надел на запястье Александру специальный браслет. Бегущая зеленая полоска, отобразившаяся на экране браслета, с минуту оставалась неизменно прямой.
Он повернулся к охраннице и кивнул.
В зале раздались приглушенные рыдания.
49. Отчаяние
Саша зашел в лабораторию. Там было темно, словно в склепе, и холодно, как на морозной улице, но для принца, зашедшего в помещение в одной распахнутой до груди рубашке с небрежно закатанными по локоть рукавами, это было неважно.
Преодолев несколько шагов до стола в центре, он осмотрел стеклянные капсулы, подсвеченные холодным светом. Моника выполнила свое обещание – создала новые искусственные органы, способные держаться годами под влиянием ЗНР. Только Саша больше не был уверен, нужны ли они ему.
С каждым часом смерть подкрадывалась все ближе. Он чувствовал ее постоянное присутствие. Подпитываемый ею страх так ему осточертел, что принц был готов взвыть от отчаяния.
Пока была жива уверенность в том, что он делает нечто великое и значимое для человечества, смерть казалась ему вещью обыденной, неизбежной, а потому не заслуживающей лишних переживаний. Но эта уверенность давно умерла, и в душе его родился навязчивый страх конца, липкое ощущение, что жизнь прожита зря и в ней на самом деле не было ничего значимого; что все это было обманом, самовнушением, чтобы придать одинокой жизни хоть малейший смысл.
Все, что мог сделать с вакциной, он сделал и уже передал ее на испытание. Хотя ему пришлось собственноручно избавиться от формул, он успел их запомнить и воспроизвести. На новые исследования его уже не хватит. Так какой смысл умирать сейчас? Ради воспоминаний? Он ведь даже не поймет, что потерял.
Ноги сами отвели его к машине, которая когда-то должна была спасти Анджеллину, а руки запустили ее.
Оставшиеся частицы все еще находились в капсуле. Их можно было использовать для себя. Стереть из своей ДНК ЗНР, излечиться и начать новую здоровую жизнь, как и говорила Моника.
Он лег на стол внутри аппарата и закрыл крышку. Голографический таймер на стекле справа показывал: до запуска лечения осталось две минуты. Сто двадцать секунд, чтобы в последний раз вспомнить о том, что было Саше дорого, ведь когда он проснется, уже ничего не вспомнит. Яркими вспышками и неразборчивыми клочками света проносились перед глазами будто живые картины былых дней. Сердце то наливалось теплом, то его обдавало холодом и пронизывало болью, и так снова и снова.
Странная штука мозг! Он лихорадочно подкидывал в последние минуты прежней жизни совсем не то, из чего, как Саша думал, она состояла. Это был не процесс работы, не чтение драгоценных архивных документов, не радость от удачных проектов или выгодно проданных патентов. Он вспоминал объятия Анко, волнительные разговоры с Анджеллиной на балконе, в самолете и в спальне после объявления помолвки, долгие споры о любви, пари и забавные моменты с Меллом. Бессмысленные мелочи, не несущие никакой информационной нагрузки и малейшего смысла, – так раньше думал Саша об этом. Но приближающаяся смерть будто уничтожила черный покров, и он наконец прозрел. Теперь он увидел в этих «бессмысленных мелочах» в тысячу раз больше ценности, чем во всех его изобретениях, открытиях и вакцине вместе взятых. Все это, весь его образ жизни, стремления, планы и мечты, связанные с чем угодно, но не с ним самим, оказались красивой пустышкой. Он не мог поверить, что был так слеп и не замечал этого.
Да что ему эти архивные документы и библиотеки! Старые исписанные стопки бумажек в переплете, не более. И почему эта злополучная вакцина стала центром его жизни? Какого черта он потратил тысячи часов на нее, в то время когда даже не мог ответить ничего толкового на вопрос «Что ты любишь?»!
Ответить было нечего даже самому себе. Он знал сотни формул, дат, которые ни разу не пригодились, мог дословно пересказать никому не нужные исторические события, канувшие в небытие, мог часами рассуждать о смысле и философии жизни, о которой по большому счету знал только в теории – из скучных заумных книг. Ему не стоило труда завалить нудной информацией любых мастей, найти, что ответить на любой вопрос, не касающийся его самого… Но Саша совершенно терялся, если его спрашивали, что он любил. Какой абсурд!
И вот сейчас он лежал в ожидании, когда машина освободит его от влияния ЗНР, попутно стерев его знания, острый ум и дорогие воспоминания. Уничтожит единственное по-настоящему значимое в его жизни знание, рожденное в слиянии драгоценных воспоминаний, – знание об истинной ценности жизни.
Неужели новая здоровая, но опустевшая жизнь стоила таких жертв?
На глазах выступили слезы. Он закрыл рот рукой, чувствуя, как из груди рвется отчаянный крик; не зная, отчего ему так плохо и почему так сложно проигнорировать боль. Ведь раньше получалось. Раньше он уделял слезам лишь секунды, и те даже не успевали коснуться щек. Теперь же они одна за другой безостановочно ползли по вискам.
В сером тумане слез, застилавших глаза, возникло лицо Анджеллины, радостное и светлое. В голове зазвучал ее звонкий смеющийся голос, развевались на ветру белые юбки из тафты, переливающейся перламутровым золотом и изумрудом; в причудливом ослепительном свете, размывавшем очертания ее стройной фигуры, засверкали жидким золотом распущенные волнистые волосы. Видения с ней были похожи на то и дело прерывающуюся, дрожащую запись старой кинопленки, только все было залито светом.
«Анджеллина! Милая, прекрасная Анджеллина! Как же мне не хватает вас! Я бы никогда не подумал, что буду так сильно скучать по кому-то».
Сердце разрывалось от боли. Какая это мука – до слез мечтать увидеть живой ту, что погибла по его вине! Ту, кому он обещал жизнь. Смотреть на фотографии и видео с ней было все равно что глядеть в темное отражение. Только так, в воспоминаниях, редких снах и мимолетных видениях он мог встретиться с ней.
Через минуту он лишится и этого.
Дрожа от противоречивых чувств, Саша лег на бок, схватился за голову и залился безудержным плачем.
50. Истинное лицо
В замок Дирка пустили неохотно. Кожаный черный портфель в его руке служил верным пропуском – в нем хранились документы, которые Саше предстояло подписать, дабы унаследовать состояние Марголисов.
Джоан, проводившая гостя до комнаты принца, бесстрашно смотрела на него с нескрываемой враждебностью и неодобрением, всем своим видом демонстрируя, что ему никто не рад, даже несмотря на согласование встречи.
– Вы прибыли на час раньше, мистер Марголис, – как бы невзначай заметила Джоан по дороге.
– Хочется поскорее закончить с этим.
– Вы чертовски правы, сэр. Уверена, Его Высочество хочет того же.
– А вы, значит, его любимая служанка.
Джоан потребовалась доля секунды, чтобы расценить его слова как насмешку. Но ее это нисколько не задело: она была слишком озабочена своей неприязнью к этому человеку.
– Возможно, так оно и есть.
– Как забавно, что из всего ассорти служанок лучшей стала темнокожая!
Дирк с любопытством наблюдал за ее реакцией – не каждый день он встречал прислугу, которая рискнула бы взаимодействовать с ним так дерзко, – но, к собственному разочарованию, никаких изменений в ее лице не заметил.
– Я зайду удостовериться, что Его Высочество готов вас принять, – сказала Джоан, когда они подошли к дверям в его покои.
Не прошло и десяти секунд, как она вышла.
– Его Высочество сейчас занят.
– Боюсь, что времени у меня немного, так что ему стоит поторопиться.
– Поняла вас.
Она вновь скрылась за дверями. В этот раз Дирку пришлось ждать ее на минуту дольше.
– Его Высочество не отвечает. Вероятно, он занят.
– Пусть оторвется от своих дел хоть на пять минут.
– Боюсь, вам придется прийти в следующий раз.
Дирк вздернул брови и ухмыльнулся.
– Пустите меня к нему.
– В мои обязанности входит беречь покой Его Высочества.
– Я его отец, – лукаво улыбнулся ей Дирк. – И в мои обязанности входит проявлять отцовскую заботу, в частности проведывать сына.
– Что же вы не проведывали Его Высочество в плену? – ядовито парировала Джоан.
Дирку ее замечание показалось даже занимательным: он словно наблюдал за лающим на него щенком.
– Милая, есть много вещей, которые узколобой прислуге не понять. Твоя задача – подчиняться. У меня недавно произошла серьезная переоценка времени, и я больше не хочу тратить его на долгие речи с бестолковыми людьми. Так что повторю в последний раз: пусти меня к нему.