Мистер Морнингсайд дописал последнюю строчку, подул на чернила и, передав мне пергамент, снова принялся за свой чай. Взгляд его стал отсутствующим. Холодным.
– Я бы хотел, чтобы ты никогда не видела этого места, никогда к нему даже не приближалась…
Строки, которые волновали меня больше всего, были записаны правильно, и я расписалась рядом с его подписью, даже не заметив, что он замолчал, не закончив свою мысль. И тут в комнату, задыхаясь, ворвался Чиджиоке.
– Они здесь! – крикнул он, прижимая руку к сердцу. – Надмирцы. Они пришли.
– Как же они вовремя, – вставая, проворчал мистер Морнингсайд. Он взял контракт и, свернув его в тугую трубку, положил в кожаную сумку. – Нам понадобится вся твоя ярость, Луиза. Покажи себя с самой страшной стороны. Мы должны заманить сюда как можно больше Надмирцев, чтобы дать Дальтону возможность вернуть Белую книгу. А потом? Потом настанет твое время увидеть Гробницу древних.
Глава 21
Делать было нечего, нельзя было даже мечтать об отдыхе. Мы сожгли тело Фарадея далеко от дороги, а затем вернулись в лагерь, чтобы забрать лошадей и отправиться в путь. Никому из нас не хотелось спать так близко от того места, где демона настигла кара. Никто не проронил ни слова, но я чувствовал, что Ара с ее поджатыми в тонкую линию губами готовится высказаться, пока мы галопом мчались сквозь ночь.
Мы остановились в нескольких лигах от места назначения, на кромке холмов, сразу после которых местность переходила в неглубокую равнину, на которой лежало соленое озеро. Я выполз из спального мешка и нашел место, где можно было облегчиться. Потом заметил, что в своей бессоннице я не одинок. На краю нашего маленького лагеря, скрестив на груди руки, стоял Генри. С непроницаемым лицом он смотрел на белую долину внизу. Солончаки. Я знал, что он не разделяет моих опасений, но не мог думать ни о чем, кроме предостережения Фарадея. И еще об этом существе… Оно не было обитателем нашего мира, но точно так же, по всей видимости, не было и одним из демонических друзей Генри.
– Я повторюсь, – прошептал я. Он не пошевелился. – Думаю, нам нужно свернуть лагерь и вернуться домой. Все изменилось, Генри. Это уже больше, чем просто одержимость. Это больше, чем просто опасно. Это…
– Все совершенно разумно, уверяю тебя, – закончил он за меня. Потом провел рукой по взъерошенным волосам, медленно подошел, положил голову мне на плечо и вздохнул. – Ты когда-нибудь думал о ней? О вечности?
– Иногда.
Разумеется, Генри пытался отвлечь меня философией.
– Я думаю об этом все время, – признался он. – Я не хочу стареть. Сколько времени нужно, чтобы состариться? Я уже чувствую себя древним, а ведь по нашим меркам я еще ребенок. Это ужасно.
– Ой, да ладно тебе, ты никогда не будешь выглядеть старым, – усмехнулся я.
– Внешне. Но внутри? Я уже чувствую старость в душе. Как будто дышу гробовой пылью. Как будто меня уже похоронили. Но для нас все это еще продолжается. Не знаю, смогу ли я это вынести. Что мне делать? Заняться плетением кружев?
Что бы я ни сказал, мой ответ его не устроит, но попробовать стоило. Он был безутешен, когда впадал в меланхолию. Я обнял Генри и прижал к себе, надеясь, что это вернет его в чувство.
– Ты будешь мудрым и могущественным. Ты сможешь… ну, не знаю… взойти на вершину горы и даровать мудрость любому, кто осмелится на нее взобраться.
– Не смеши меня. В горах нет ягнятины в желе.
– Но ты будешь мудр, – возразил я. – Ты мог бы быть мудрым уже сейчас и послушать нас. Ара согласна, это дурацкая затея. Я понятия не имею, каким ты будешь, когда состаришься, но, клянусь Богом, мне бы хотелось это увидеть.
Он поцеловал меня в подбородок и, высвободившись из моих объятий, отвернулся.
– Я люблю тебя, крылатый, но ты ошибаешься. Я знаю, что делаю. Я знаю… чего можно ожидать. Думаю, я знаю, как выглядит вечность. – Он отошел на несколько шагов, остановился, повернулся и задал мне еще один вопрос: – Честно, Дал, ты можешь спокойно жить после того, что мы с ними сделали? Мы практически погасили пламя только потому, что оно осмелилось перед нами гореть. Пообещай мне кое-что!
– Да, – с готовностью откликнулся я. – Что угодно.
– Обещай, что будешь со мной, когда я найду Переплетчиков. Если я смогу узнать место, где создают эти книги, обещай, что пойдешь со мной посмотреть на него.
Что-то неприятно кольнуло меня в глубине души, но, как бы глупо это ни звучало, я согласился.
– Обещаю, – легкомысленно произнес я. – Я пойду с тобой.
Утром Генри разбудил нас безбожно рано. Лошади были уже оседланы, вьюки приготовлены, Бартоломео накормлен. И даже скудный завтрак путешественника, состоявший из галет, орехов и тушеного овощного рагу, был уже готов. Генри нетерпеливо расхаживал туда-сюда, пока я торопливо доедал свою порцию. А потом мы поехали, все вместе. И все произошло так быстро, что ни Ара, ни я не успели его остановить. На это и делался расчет, потому что он знал: нам надоело ему подыгрывать.
– Посмотрите туда! – крикнул он, когда мы спускались к равнине. На берегу озера кое-где виднелись кочевники. – Они избегают приближаться к центру озера. Должно быть, мы уже у цели.
– Генри! – в унисон воскликнули мы с Арой.
Но он уже мчался вперед, и гнедая с черными отметинами кобыла неслась по склону. Я провел много часов в седле, однако Генри как наездник был гораздо сильнее. Мы пустились в погоню, и теперь Ара выглядела не сердитой, а скорее обеспокоенной. Ее брови постоянно хмурились, а нижняя губа дрожала.
– Мы остановим его! – крикнул я ей, перекрикивая свист ветра.
– Не знаю, сможем ли.
Капюшон Ары откинулся назад, ее черные со стальной проседью волосы, выскользнув из удерживавшей их ленты, развевались за плечами, как знамя, когда мы мчались вслед за Генри к солончакам.
Туз-Гёлю. Соленое озеро. Перед нами простиралось море кристально-белой соли, и от этой картины у меня перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось в груди. Это была какая-то нереальная красота. Плоское сверкающее блюдо из бриллиантов, такое огромное, что, когда мы спустились, его краев не было видно. Здесь небо казалось голубее, а горизонт был едва различим, словно мы наткнулись на край света. Генри ехал прямо к нему, ломая соляную корку, и вода плескалась у колен его лошади.
При его приближении кочевники бросились врассыпную, и к тому времени, как мы с Арой его догнали, на берегу не осталось никого – лишь мы и Бартоломео. Место было пустынным. Соль и вода создавали игру света, и по земле рассыпались радуги, рябившие и исчезавшие при легчайшем прикосновении.
Генри выругался и спрыгнул с лошади, отпуская ее. Он шел вперед, в пустыню зловещей белизны, приставив ладонь ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца.
– Где же это? – шептал он. – Вот же солончаки. Это должно быть здесь.
Мы с Арой смотрели, как он бредет, прорезая линию в центре соленой глади. Вокруг его сандалий плескалась вода. Он шагал дальше, не обращая внимания на солнце и яркий свет, полный решимости добраться до цели своего паломничества.
– Что же нам делать?
Я повернулся в седле, держа Бартоломео дрожащими от бессилия руками.
– Его ничто не остановит. Теперь мы можем только защищать его.
Ара, кряхтя под тяжестью книги в котомке, спешилась. Я присоединился к ней, и мы вместе последовали за Генри, ступая по его следам. Когда мы подошли, его лицо было красным от ярости.
– Если этот идиот демон мне солгал…
– Нет, – возразила Ара, указывая куда-то в сторону. – Старые следы. Они ведут вглубь солончака.
Генри поспешил в том направлении. Чем дальше к центру солончака мы продвигались, тем глубже становилось мелководье, и следы Генри тотчас заливала соленая вода. Его одежда промокла до колен, но он не обращал на это внимания, неотрывно глядя на неповрежденную соляную корку и странные отпечатки, слишком хрупкие, чтобы по ним ступать. Он остановился на расстоянии ладони от нетронутой соляной корки, протянул руку и осторожно пробежался пальцами по отпечаткам. Когда я приблизился, то увидел, что они очень похожи на следы огромных лап.
– Я здесь по доброй воле, – лихорадочно пробормотал он. – Я пришел добровольно, черт тебя подери. Где ты?
Из-под земли донесся глухой рокот. Я пошатнулся и ухватился за Ару, а она – за меня. Бартоломео заскулил и спрятал морду мне под мышку. Солнце отражалось в соленом зеркале и резало глаза. Последовала ослепительная вспышка взрыва, и по пустыне прокатилась волна жара. Соль под нами и вокруг нас начала таять и погрузилась под воду, где снова застыла, став твердой и плоской. И вскоре мы стояли на алебастрово-белом диске.
Взрыв сбил Генри с ног, и теперь он стоял на том же месте, но уже на коленях. Мы молча смотрели, как следы на соли задрожали и стали опускаться, обнажая покатый спуск в глубину. Я видел нечто подобное в Египте – гладкие сверкающие тоннели, аккуратно вырубленные в известняке. На самом дне, примерно в полукилометре под землей, появилась дверь. Я вдруг покрылся пóтом и локтем толкнул Ару, которая не сводила с двери глаз.
Уже слишком поздно, подумал я, чтобы забыть об этом безумии и возвращаться домой. Смесь отвращения и любопытства приковала меня к месту. Я гадал, что может появиться из этой двери, что за ней скрывается.
В темноте что-то шевельнулось, и через квадратный дверной проем шагнула какая-то фигура. Сначала я подумал, что это еще один скорпион, но когда оно начало подниматься к нам по покатому склону, стало ясно, что это наполовину женщина, а ниже пояса – львица. Это объясняло следы лап. Более того, у нее было не две руки, как у человека, а целых шесть, и две лишние пары рук были согнуты за спиной, как сложенные крылья. Она медленно приближалась, и я подумал, что, может, таким образом она дает нам время одуматься и сбежать.
