Мазо де – Новые времена (страница 42)

Темнота за окном опустилась, как черный занавес, но в комнате ей успешно противостояли мерцающий свет камина и живые краски собравшихся. Чтобы совершенно покончить с темнотой, Бесси задернула шторы. Увидев ее, малыш Филипп понял, что настало время ему идти спать, и спрятался под диван, на котором лежал Неро. Обычно отец заступался за него, но сегодня хмуро сказал:

– Унеси его, Бесси. Уже и так слишком поздно. Он начинает выходить из повиновения.

Когда мальчика вытащили из-под дивана, он просительно поднял ручки.

– Ачу сех цевать. – Он с готовностью сложил алые губки.

– Он говорит, что хочет всех поцеловать, – желая показаться в выгодном свете, перевел Эрнест.

– Когда мне нужно будет от тебя услышать, что говорит Филипп, я тебя спрошу, – сказал отец.

– Но он ведь плохо говорит, – нерешительно возразил Эрнест.

– Он говорит так же ясно, как и ты, к тому же знает, когда держать язык за зубами.

Филипп-старший с тяжелым вздохом встал, как будто испытывая боль в спине, подошел к письменному столу, на котором лежала коробка с сигаретами, и взял одну. С недавнего времени он предпочитал курить их, а не трубку или сигары, хотя Аделина сигареты считала недостойными мужчины.

– Ты поступил нехорошо, мой дорогой, оставив себе ручку из слоновой кости, – шепнула она Эрнесту.

– Поэтому он и сердится? – покосившись на папу, шепнул он в ответ.

– Да. Он не успокоится, пока не получит ее назад. – Она с любовью взглянула на мужа, как бы доказывая, что она его понимает. – Видишь, у него из ноздрей пар идет? – почти вплотную приблизив губы к розовому уху Эрнеста, прошептала она.

– Да, мама.

– Это ярость. Скрытая от глаз, она теплится, но готова в любой момент вспыхнуть. Не будет у нас в «Джалне» покоя, пока ты не вернешь ручку из слоновой кости.

– Ладно, верну, – согласился он, взяв бремя ручки на свои плечи, как будто она не имела к ней никакого отношения – и именно этого она и добивалась.

Некоторое время Эрнест размышлял, каким образом лучше всего вернуть ручку, и решил, что лучшего способа, чем тот, каким он вернул золотую ручку, не найти. Интересно, думал он, где теперь та золотая ручка, – наверное, ее продали в пользу миссионерского общества, для которого в то воскресенье и проводили сбор пожертвований.

На следующий день снова было воскресенье – первое в декабре.

Дувший весь ноябрь ветер утих, и внезапное безмолвие с резким понижением температуры оповестило всех о приходе зимы. И самое главное, начался сильный снегопад, обволакивающий все вокруг. Снег, бывало, и раньше моросил, но ничего подобного пока не было. Всю ночь тихо и медленно без перерыва падали крупные снежинки, как будто знали, что у них вполне достаточно времени совершить задуманное. Просто стереть с лица земли все до единого заметные объекты: сгладить края, прикрыть заборы и ворота, замести дорожки, превратить самые высокие деревья в не что иное, как места для обустройства снежинок. Под их тяжестью гнулись ветки. На каждый воротный столб водрузили по белой царственной короне.

Тишина стояла необыкновенная. Небо висело низко. Казалось, земля испустила дух.

Филипп был к этому готов. Ровно в пол-одиннадцатого конюх подогнал к входной двери большие семейные сани. Они сверкали, как рояль. Медвежьи шкуры висели сзади, а также, аккуратно сложенные, лежали на сиденьях – готовые к тому, чтобы прикрыть колени удобно устроившегося семейства. Два гнедых жеребца нетерпеливо всхрапывали и, возбужденные перезвоном верениц бубенцов на хомутах, били копытом по снегу – им не терпелось пуститься вскачь. На фоне беспорядочного перезвона бубенцов мелодично пел висевший на дуге серебряный колокольчик.

Пока семейство рассаживалось в санях, лошадей едва удавалось сдерживать. Провожая их, Бесси с малышом Филиппом на руках села у окна. Когда они наконец стали отъезжать, мальчик послал им воздушный поцелуй, и они ответили тем же. Отец помахал ему кнутом с красным бантом. На Филиппе-старшем была бобровая шапка-пирожок. Аделина надела котиковое манто и шляпку-ток, и ее огненные волосы выигрывали рядом с красновато-коричневым мехом. Августа была совсем как взрослая в своем красном бархатном жакете, отделанном тем же мехом. Войдя в церковь, мальчики стянули свои шерстяные шапки, и оказалось, что их непокорные волосы торчат во все стороны. Августа посмотрела на обоих с укором.

Эрнест сидел между родителями. Одну руку он держал в кармане и не сводил глаз с молитвенника, которым очень гордился, – его мальчику прислала к Рождеству тетка из Англии. Он сгорал от нетерпения, ожидая, когда начнется сбор пожертвований. Им овладели чувства добродетели и покоя. Жизнь виделась ему чередой радостных воскресений, перемежающихся время от времени днем рождения или Рождеством.

Ручка, которую он теребил в кармане, была не только сделана из отличной слоновой кости, но еще и имела изящную резьбу в виде цветков и листьев лилии. Удивительно, сколько красоты можно вложить в такую небольшую вещицу.

Эрнест находился в глубокой задумчивости, когда Филипп поднялся со скамьи и присоединился к мельнику Томасу Брону. Вскоре он с подносом подошел к своему семейству, чтобы каждый мог положить туда пожертвование. Аделина, Гасси и Николас положили свои дары на поднос и выжидательно смотрели на Эрнеста.

Он достал из кармана ручку из слоновой кости и эффектным жестом положил ее в самый центр. Сделав это, он поднял глаза на отца, отчасти робко, но с уверенностью, что совершает акт самоотречения.

Брови Филиппа взметнулись вверх, но он не медлил ни секунды. Быстрым движением он взял ручку с подноса для пожертвований и засунул ее себе за ухо. Похожий на служащего из бакалейной лавки, он зашагал по проходу, а орган уже заиграл музыку, возвещающую окончание богослужения. Филипп, рослый и независимый, стоял у алтаря с ручкой из слоновой кости за ухом. Вернувшись на скамью, он лукаво подмигнул Эрнесту.

XVIII. Ночной гость

Осень, Рождество и зиму Августа, казалось, проживала как-то по-новому – никогда прежде такого не было. У нее даже было чувство, что она заново родилась. Ребенком, как раньше, она себя больше не ощущала. О Гае Лэси сознательно не думала, но он мелькал среди ее мыслей, как яркая нить среди вышивки. Впервые в ее молодой жизни она размышляла, какой эта жизнь будет. Друзья никогда не спрашивали ее, кем она хочет стать, хотя и интересовались у Николаса, какую профессию он избрал для себя. «Конечно, служить в армии, – отвечал он, – а после отставки у меня будет ферма в Канаде». Если этот вопрос задавали Эрнесту, он говорил: «Я останусь жить дома, с мамой и папой». Все считали само собой разумеющимся, что она, девочка, выйдет замуж и уйдет жить в дом к мужу. «Какая жизнь была бы впереди, – размышляла она, – если ты жена морского офицера и не имеешь настоящего дома?»

Уже прошло несколько месяцев, как было принято решение, что двоих старших детей осенью отвезут в Англию и устроят учиться в школы, а двое младших останутся в Канаде под надежным присмотром. Однако план осуществить не смогли, потому что подходящий человек на тот момент не нашелся. О миссис Ковидак не было и речи, так как она была даже не в состоянии смотреть за малышом Филиппом. Эрнест был настолько развитой, что нужен был кто-то, способный его учить. «Жаль, – говорил отец, – что и ирландец, и девица Базби оказались негодными».

Эрнест, встав навытяжку, заявил, что, если Гасси и Николас едут учиться в Англию, он тоже хотел бы поехать, но ему объяснили, что посылать троих сразу вышло бы слишком дорого и что ему придется ждать своей очереди.

– Когда смогу поехать я? – спросил он.

– Через пару лет.

– Но мне без Гасси и Николаса будет одиноко. Не с кем будет играть.

– С тобой будет младший брат, – бросив на него отсутствующий взгляд, ответила Аделина, которая с головой ушла в подготовку к отъезду.

– Я бы хотел, чтобы мистер Мадиган вернулся домой, – сказал Эрнест.

– Домой? – переспросила Аделина.

– Он часто называл наш дом своим.

– Думаю, сейчас он как раз у себя дома в Ирландии, с матерью.

– Бедняга. – Эрнест вдруг стал похож на умудренного жизнью старичка.

Как ни странно, Августа и Николас были, кажется, готовы оставить его в «Джалне». Сестра оставила подробные инструкции, как ухаживать за голубем. Николас объяснил, как кормить кроликов. Эрнест слушал с притворной покорностью, а сам недоумевал, каково было бы им, если бы их оставляли дома, а он бы отправлялся в увлекательное путешествие в Англию. Внутри он весь кипел от бессилия.

Миссис Лэси, которая сама учила своих дочерей, дала несколько уроков и молодым Уайтокам. Успеха эти уроки не принесли. В одних случаях соседские дети ужасали ее своим невежеством. В других – потрясали своими знаниями. Все это был результат преподавания Мадигана. И все же дети считали его во всех отношениях лучше тех, кто с его отъездом пытался впихнуть книжные знания в их головы.

Миссис Мадиган в их глазах была таким посмешищем, что при одной мысли о ней они разражались громким хохотом.

Были дни, когда Августа вела себя по-детски, как и братья. В другое время она держалась от них в стороне, стараясь нащупать тропинку к своей женской природе. Она до такой степени была противоположностью матери, что общение друг с другом для них мало значило. То, что Аделина считала просто нелепым, Августе наверняка показалось бы убогим. То, что могло ужасно разозлить Аделину, проходило незамеченным для Августы. То, что дочь считала значительным, мать могла принять за банальное. Августа тяготела к одиночеству. Аделина обожала компанию. Ночной сон Августы нередко тревожил образ Гая Лэси. Молодой человек возникал из темноты в форме морского офицера и сиял улыбкой. В такие минуты она впадала в оцепенение и ждала, что он заговорит, но он исчезал так же бесшумно, как и появлялся.