Мазо де – Новые времена (страница 44)

Мадиган отказался с достоинством.

– Мне необходима свежая голова, – сказал он. – Я должен найти свои сбережения. И уйти отсюда до рассвета. – Он поднялся и не очень твердой походкой направился в свою бывшую спальню, дети за ним. Августа шла медленно, склонив голову, и волосы обрамляли ее бледные щеки; она будто бы глубоко задумалась о чем-то очень далеком. Николас твердо шагал рядом, словно мог справиться с чем угодно. Эрнест, нежный, но упорный, шел последним.

– Извините, но здесь спит мой голубь, – сказала Августа Мадигану. – Я не могу взять его к себе, потому что он усядется мне на подушку.

– Я не возражаю, – сказал Мадиган. – Только скажи, как его зовут, чтобы я мог с ним поговорить.

– Каждое время года я даю ему новое имя, – сказала Августа. – Но имена эти секретные, знаем их только он и я.

– Однажды я слышал, как ты назвала его Мортимером, – заметил Эрнест.

– Мортимер это второе имя Гая Лэси. – Николас издевательски ухмыльнулся. – Ничего себе имечко для птицы!

Голубь тем временем поудобнее устроился на насесте. Августа подошла к нему и погладила шелковистую спинку.

Пока Мадиган снимал пальто с вешалки, мальчики не сводили с учителя глаз. Но стоило ему перевернуть его, как они увидели, что подкладка взрезана. Мадиган сунул палец внутрь, но там ничего не было. Он приуныл.

– Надо же, вспомнил, – сказал он. – Деньги-то я сам взял на медовый месяц с этой девицей Базби.

– Миссис Люциус Мадиган, – поправил Эрнест.

Мадиган сжал кулаки.

– Сейчас я тебя как отшлепаю! – пригрозил он.

– Она мне пощечину дала, – сказал Эрнест.

– Это запрещено, – сказала Августа. – Если требуется наказание, то его устраивают родители.

– И им нравится его устраивать, – добавил Эрнест.

Мадиган присел на край кровати.

– Мне надо отдохнуть, – сказал он. – Завтра на рассвете поднимаюсь. Нужно уйти до того, как меня обнаружат слуги. – Он по очереди заглянул в каждое детское лицо. – Вас я никогда не забуду. – Голос его дрожал, в глазах стояли слезы. Он откинулся на пуховую перину и тотчас же уснул.

Августа принесла толстое одеяло, которое называлось «стеганое», и укрыла его. Все трое стояли и озабоченно смотрели на учителя. Снаружи ветер хлестал снегом по окнам, окутывая дом глубокой дремотной тишиной, нарушаемой лишь заливистым храпом Люциуса Мадигана.

Августа зашла в свою комнату и достала с наружного, облепленного снегом подоконника четыре бурых плода, с виду похожих на яблоки – коричневых и сильно сморщенных. Дав каждому из братьев по одному, она мягко положила третий плод в изгиб руки спящего.

XIX. Проделки детей Уайтоков

Утром гостя уже не было, и никто в доме, за исключением детей, не знал о его приходе. Даже не осталось следов на снегу – их замело снегом.

Но брошенная жена каким-то образом все же прослышала о том, что супруга видели неподалеку, и по сугробам проложила путь до «Джалны», чтобы расспросить о нем. На ее длинную массивную юбку налип снег до самых колен. Она решительно вошла в комнату, где дети рисовали географические карты.

– Никто не видел моего мужа?

– Он потратил все свои сбережения на медовый месяц, – сказал Эрнест и послюнявил карандаш, которым собирался закрасить Ирландию в зеленый цвет.

Она подошла поближе и нависла над ним.

– Как ты смеешь оскорблять меня? – Ее щеки пылали, злые глаза округлились, зубы торчали изо рта.

– Эрнест не хотел вас оскорбить, – сказала Августа. Ее голова склонилась над картой, черные шелковистые волосы упали на лицо.

– Гасси лишь дала ему бурое яблоко, – сказал Николас. – Но мы даже не знаем, съел он его или нет.

– Съел, съел, – сказал Эрнест. – Я знаю, так как нашел в постели косточки.

– Значит, он здесь ночевал! Когда он ушел? – Разозленная женщина яростно мерила комнату шагами, комья снега падали на пол.

– Мисс Базби… – начал Николас.

– Миссис Мадиган, – поправила она, брызгая слюной и багровея еще больше, если такое вообще было возможно.

– С виду это было маленькое коричневое яблоко, а на самом деле – «мушмула». Их не едят, пока они не станут прелыми.

– Ты сбиваешь миссис Мадиган с толку, – вежливо и с достоинством сказала Августа. – У нас всего одно мушмуловое дерево[29], и плодоносит оно первый год.

– В каждом плоде «мушмулы» пять твердых косточек, – продолжал Эрнест, словно преподавая урок. – Их я и нашел в постели мистера Мадигана. Хотите, покажу?

Вместо ответа она резко развернулась, решительным шагом вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Появившийся Неро, которому она никогда не нравилась, схватил зубами подол ее юбки и проводил до входной двери. Двумя этажами выше дети подбежали к окну, чтобы удостовериться, что она ушла.

Не успела она скрыться за завесой падающего снега, как послышался мелодичный звон бубенцов и появились приехавшие на день раньше Филипп с Аделиной. Дети бросились вниз по лестнице им навстречу. Аделина, блистающая красотой в своих котиковых манто и шляпке, обняла всех троих, а когда принесли малыша, то переключилась на него.

В последующие дни они жили счастливо, и семья была им оплотом в середине зимы. Но безмятежный покой не мог длиться вечно, особенно когда в доме распущенные дети, у которых куча свободного времени.

– Бесстыдная вы троица, – заявила Аделина, глядя на старших детей и прижимая малыша Филиппа к себе, будто свое единственное сокровище. – Если бы у меня в юные годы было так мало здравого смысла, мой папа выставил бы меня за дверь с цыганами кочевать.

– Как здóрово! – обрадовался Николас.

– Почему ты всегда говоришь «мой папа», а не «моя мама»? – поинтересовалась Августа.

– Потому, что я похожа на папу.

Дети задумались об этом, стараясь осмыслить ее слова, но им это не удалось.

Спасение пришло от Уилмота, который решил не дать им остаться неучами.

– Аделина, когда ваш молодняк поступит в школу в Англии, их там засмеют, как недорослей, – сказал он.

– Но почему? Не понимаю. – Ее это даже обидело. – Николас довольно хорошо играет на фортепиано, Гасси и Эрнест могут читать стихи.

– А как же математика?

– Я вот справляюсь без нее, – гордо ответила она.

– Вы бы справились, даже если были бы полным неучем. – Он редко говорил с такой неудержимостью. Теперь же попытался сгладить неловкость. – Я собирался предложить вам, что буду весь остаток зимы давать детям уроки, если, конечно, вы не против, – поспешил добавить он.

– Ах, Джеймс, это было бы божественно! – Не успел он опомниться, как она обеими руками обняла его за шею.

Он отстранился, но ее сладкий аромат успел ударить ему в нос, доставив большое удовольствие.

– Ну, божественным я бы это предложение не назвал, – холодно сказал он, – и предполагаю, детям оно тоже таким не покажется, но постараюсь, чтобы им было интересно, если позволите им приходить ко мне домой. Пять раз в неделю, с девяти до двенадцати.

На том и порешили.

Теперь-то подаренные детям на Рождество снегоступы нашли широкое применение.

Это была зима больших пушистых сугробов, которые в тени отливали голубым, будто одолжили цвет у неба. Ночью все земное подчинялось величавому блеску луны. Дети собрались в путь заблаговременно, чтобы идти не спеша и успеть к девяти добраться до дома Уилмота. Как только встали, они сразу надели мокасины, поддев под них по две пары толстых шерстяных носков, вернее сказать, по одной паре чулок и по одной паре носков. Оказавшись на улице, они прикрепили снегоступы.

За время, прошедшее с Рождества, дети к ним привыкли и в снегоступах уже не чувствовали себя неуклюжими, ноги не спотыкались одна об другую, они могли с легкостью передвигаться по снегу, оставляя за собой следы, похожие на тень пролетевшей птицы. Часто в этот утренний час было очень морозно, но дети не возражали. В желудках у них было тепло от овсянки, которую готовили два часа. У мальчиков на головах были красные вязаные шапочки с болтающимися помпонами, а у Августы – капюшон того же цвета с красным шелковым бантом под острым подбородком. На спинах дети несли ранцы с книгами.

Задолго до того времени, когда нужно было отправляться к Уилмоту, Неро устроился на крыльце и не сводил глаз с входной двери. Он тоже съел миску овсянки, не говоря уже о корочках от бекона и остатках тоста с джемом, запитых чаем. Он был сыт, но сгорал от нетерпения, предвкушая прогулку. Он был неудержим. И, прибежав к дому Уилмота намного раньше детей, стал скрестись в дверь, чтобы его впустили.

Как всегда, дверь детям открыл Тайт Шерроу. Сидевший за небольшим столом Уилмот приветствовал учеников безмятежным пожеланием «доброго утра». Не снимая снегоступов, они неуклюже прошли на кухню, при этом Неро по дороге решил хорошенько отряхнуться. И только потом устроился у плиты и принялся выгрызать комья снега из покрывавшей его густой черной шерсти.

Уилмот отнесся к урокам со всей серьезностью. Он с интересом и вопреки своим ожиданиям обнаружил, что ученики кое-что знали. И знаний у них было больше, чем он им приписывал. Ирландец со своим беспорядочным методом их многому научил. Но несмотря на свои преимущества, дети были не такими прилежными студентами, как полукровка Титус Шерроу. У того было мощное умение сосредоточиться, отсутствовавшее у детей. Он очень гордился выученным, но Уилмот временами размышлял, отличался ли он теперь, хоть в какой-то степени, от молодого дикаря, каким был во время их с Уилмотом знакомства. Пока шли уроки, Тайт обычно стоял в проеме двери, ведущей в кухню, и, скрестив руки на груди, напряженно вглядывался то в одно, то в другое лицо. Чаще всего он хранил чинное молчание, однако когда Уилмот вдруг загорался и острил, говоря что-то особенно яркое, Тайт сгибался пополам в беззвучном смехе и бил себя по бедру.