Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Песни. Книга 2 (страница 4)
Маленькие пальчики, ещё неуклюжие, ещё детские, уже искали ту самую гармонию, что живёт между звуками. Им было всё равно, что рояль игрушечный. Для них он был настоящим, потому что внутри уже звучала мелодия — та, что достанется потом её собственным детям и внукам.
Нашли родители в посёлке женщину, которая умела играть на фортепиано. Стала она обучать малышку нотам.
Мусолила бесконечно девочка на своём игрушечном рояле песенки: «Как под горкой, под горой», «Жили у бабуси два весёлых гуся», «Во поле берёзонька стояла» … А мама с папой подпевали дочурке, увлечённо, во весь голос!
Когда освоила маленькая Тинь Лун азы музыкальной грамоты, порекомендовала та женщина-пианистка отдать девочку в музыкальную школу.
Находилась музыкальная школа далеко, в районном центре — в Шарыпово. Ехать туда и обратно было долго, да ещё и по три раза в неделю.
И мама с папой возили дочку на обучение. Три раза в неделю. Несколько лет, пока не переехали жить в районный центр, село Каратуз, куда Дим Димыча назначили главным инженером.
И возили-то свою Маюшку в том самом — оранжевом Запорожце, с дыркой для рыбалки в полу, прикрытой резиновым ковриком, и с горячей, топящейся буржуйкой, оставляя за собой клубы дыма и искр из трубы. Который вился над заснеженной дорогой, и в морозном воздухе, подсвеченный дневным солнцем, он иногда складывался в причудливые фигуры.
Потому-то так и врезался в память бабушки Тинь Лун этот Запорожец!
Нигде и ни у кого такого не было! Сколько в нём километров накрутила, сидя на заднем сиденье, рядом с горячей буржуйкой! Тепло и весело!
Мама с отцом всю дорогу всегда — пели песни. Громко, с надрывом, от всей души, что было моченьки!
Если долго смотреть, можно было увидеть, как в стелящихся по дороге вслед за торопящимся Запорожцем клубах дыма, танцуют призрачные драконы — хранители домашнего очага на колёсах. Они грели свои золотые бока о раскалённую буржуйку и тихо подпевали песни, которые пели люди.
На особых песнях папа всхлипывал, слёзы душили. До того за душу брали эти песни:
— Что стоишь качаясь, то-о-о-онкая рябина? Го-о-олову склонила, до само-о-ого тына!
И на словах:
— Но нельзя рябине к ду-у-убу перебраться! Зна-а-ать судьба та-а-акая — век одной качаться!
И отца прорывало! Всхлипывал, вытирая слёзы рукавом, другой рукой крутил баранку Запорожца. Голоса мамы и папы неслись вслед за окутанным дымом Запорожцем, красивый баритон и звонкий сильный девичий голос!
Песня — это не просто слова и мелодия. Это крик души, которая помнит всё: и татаро-монгольскую степь, и чувашские деревни, и сибирские морозы. Когда поёшь вот так, с надрывом, из тебя выходит и боль предков, и радость предков, и их надежда. И становится легче. И драконы рода подпевают — беззвучно, но так, что мороз по коже.
Иногда по дороге отец говорил:
— Что-то мотор барахлит, пойду проверю.
Подходил спереди к Запорожцу, поднимал крышку, что-то там делал. Маме на переднем сиденье было не видно — крышка окно закрывала.
Вернётся после «починки», сядет за руль, тронется дальше в путь, и ещё громче и надрывнее поёт — своего любимого «Коробейника»:
— Эх, полным полна моя коробушка, есть в ней ситец и парча!
И со всей мощи как грянет:
— Пожале-ей душа моя зазнобушка молодецкого плеча!
Мама, раззадорясь, подпевала:
— Выйду, выйду в рожь высокую. Там до ночки простою. Как уви-и-ижу свою черноокую — все товары разложу!
Папа одной рукой обнимал маму, мама к нему прижималась:
— Знает только ночь туманная, как поладили они. Расступись ты, рожь высокая, — тайну свято сохрани…
Ух! Мурашки по коже от этих песен! Мощных, сибирских, во всю дурь и силу, срывая голос до хрипоты и кашля!
И так по нескольку «поломок» за дорогу.
Приезжали в Шарыпово в музыкальную школу, а папа совсем пьяненький!
— Да что такое?! — недоумевала мама! — Вот же, на глазах сидит, откуда пьяный-то?!
А папа хитро посмеивался:
— Это от песен опьянел, песни уж больно крепкие!
А ведь в этом что-то есть: песни и правда пьянят — не хуже самогона. Они открывают в душе такие двери, от которых кружится голова. И может быть, те золотые драконы, что вились в дыму, подпевали так старательно, что отец и вправду хмелел — от счастья, от голоса жены, от тепла буржуйки и дочки за спиной.
Потом уже, долго потом, мама раскрыла папин секрет, случайно.
Слышит: во дворе ругается, матерится. Подошла к отцу, а он сзади Запорожца стоит, крышку поднял, копается там и матерится.
Мама подошла — глядь, а там мотор!
— Как же так?! Вроде мотор спереди был?!
Подходит к переду Запорожца:
— Ну-ка, открой крышку!
Папа, смеясь, открывает:
— Вот спалился!
А там! Багажник! В нём сети рыбацкие, удочки, крючки и большая фляга. Мама отвинтила крышечку фляги:
— Ах ты хитрюга! Самогон! А я-то думаю — как так, всю дорогу на глазах, а ты всё пьянеешь и пьянеешь. Откуда?! Вот же — на виду сидишь, за руль держишься!
Долго ещё смеялись над папиной задумкой. Много раз пересказывали эту историю за семейными праздниками, в кругу родных и друзей.
Секрет этот стал частью семейного фольклора. В нём — весь Дим Димыч: хитромудрый, весёлый, неунывающий, с огоньком в глазах. Таким его и запомнили — с баранкой в одной руке, с объятием для жены, с песней, пробирающей до слёз.
Оранжевый Запорожец тот был как живое существо, некий огненный Дракон: дышал дымом, грелся огнём изнутри, таил горячительные секреты в переднем багажнике. И, может быть, поэтому невидимые драконы вились за ним по снежной дороге, провожая до самого Шарыпово и обратно. Они купались в дыме, слушали песни и запоминали каждый звук, каждое слово.
Не знает бабушка Тинь Лун, что потом стало с тем оранжевым Запорожцем, помнит только ржавый металл по бокам старого верного друга — ходячего домика с дымной буржуйкой, передним багажником с самогоном, и рыбацкой лункой в полу машины, под самыми папиными ногами.
Наверное, так и стоит он где-то, укутанный в высокие сибирские сугробы. Вспоминает песни, что пели красивые мужчина и женщина с маленькой девочкой, подпевает ржавым металлом морозной вьюге и чувствует себя молодым и задорным, бойко летя по заснеженной дороге с огромным клубом дыма от буржуйки…
А золотые драконы, те, что когда-то вились в этом дыму, до сих пор кружат над тем местом, где он стоит. Они стерегут память. Они ждут, когда кто-нибудь снова заведёт старую песню — и тогда Запорожец встрепенётся, дёрнется, чихнёт ржавчиной и, может быть, даже запоёт скрипом металла в такт знакомой мелодии. Потому что любовь не уходит. Она остаётся в воздухе, в снегу, в ржавых боках машины, в старческих руках, гладящих внуков по голове. Она остаётся везде, где её однажды посеяли.
Глава 3. Трофейный рояль
В тёмных сумерках горела тусклая жёлтая лампочка. В комнате густо пахло пачули и нероли. Эту смесь аромамасел бабушка Тинь Лун готовила для пациентов на базе кукурузного масла.
Запахи — как ключи к забытым дверям. Стоит вдохнуть знакомую ноту — и время сворачивается, прошлое становится настоящим.
Игорь, утомлённый дневной работой на стройке и расслабленный массажем, глубоко спал, тихонько посапывая. Музыка на его телефоне замолкла — видимо, села батарейка.
За окном опять завыла сирена, послушался гул самолёта и глухой удар, качнувший деревянный домик. Где‑то недалеко, за горами, снова вспыхивали тревожные зарницы — эхо новой войны, что охватила мир: столкновения у берегов Тайваня, ракетные удары на Ближнем Востоке, напряжённость у границ Европы…
Земля содрогается в том же ритме, что и много лет назад. Только вместо поршней и танков — беспилотники, вместо газет — мессенджеры. Но страх в глазах людей — тот же. И надежда — та же.
Тинь Лун завершила массаж, поставив свою фирменную точку: тёплую сильную ладонь на поясницу пациента. Переоделась в сухую одежду, забросив промокшую от пота в стиральную машинку.
Накинула куртку и вышла во двор докрасить рейки, приготовленные, чтобы смастерить шкафчик под пустые банки для варенья и соленья.
Краска — смесь «Сенежа» и синего колера — ложилась на охристую древесину, образуя природный зелёный цвет. Привычным движением водя тонкой кисточкой, которой рисовала когда‑то свои шелкографии, бабушка Тинь Лун снова вспоминала своё музыкальное детство, эхом звучавшее в её сердце.
Когда руки заняты простым делом — красят, месят тесто, гладят бельё, — душа легче отпускает мысли в свободное плавание. И тогда прошлое поднимается со дна памяти, как старый рояль со дна моря — целый, невредимый, полный звуков.
Родители маленькой Маюшки отыскали в глухом Горячегорске старый чёрный рояль с пожелтевшими клавишами и заржавевшей гордой золотой надписью на передней стенке: «Александр Ланг». Английские, изогнутые в плавные линии буквы, всегда сияли перед глазами, несмотря на то, что на подставке стояли белые страницы нот.
Имя, выведенное золотом по чёрному лаку, — как застывшая музыка. Александр Ланг. Кто он был? Композитор, пианист, мастер? Или просто владелец фабрики, штамповавшей инструменты для гостиных?
Но рояль помнит. Он вобрал в себя все звуки, все прикосновения, все слёзы и смех, что проливались над его клавишами.
Некоторые клавиши западали, некоторые фальшивили, но это было огромное богатство — после игрушечного рояля с диапазоном в три октавы. Рояль стоял у широкого окна в углу большого зала в доме у лесника.