Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Песни. Книга 2 (страница 5)

В Сибири окна замерзают так, что стёкла превращаются в сказочные леса — папоротники, перья жар-птиц, диковинные цветы. Маюшка любила прижиматься лбом к холодному стеклу и рассматривать эти узоры. А за ними, за морозными кружевами, стояли кедры — тёмные, мохнатые, вековые. Когда ветер раскачивал их вершины, они шумели, как древний хор, и этот шум вплетался в звуки рояля.

Маюшка долго и нудно играла, выполняя домашнее задание из музыкальной школы. Мама терпеливо выслушивала эту какофонию, хлопоча на кухне, никогда не упрекала за фальшивые звуки, наоборот, пыталась подпевать повторяющимся из раза в раз этюдам.

— Знаешь, доченька, — говорила мама, вытирая руки о фартук, — каждая нота, даже самая фальшивая, всё равно песня. И если в неё вложить душу, она станет доброй. Это и есть добрый след песни — когда звук не просто звучит, а кого‑то греет.

Мама не учила музыке — она учила любви. А любовь, как известно, способна превратить даже фальшивую ноту в молитву.

Трофейный рояль источал старый затхлый запах древесины. Когда‑то, после Второй мировой войны, его привезли из Германии как трофей. И на маленьком металлическом квадратике внутри рояля стояла дата его рождения: 1890 год.

Семьдесят лет спустя бабушка Тинь Лун будет водить кисточкой по рейкам, а где‑то в мире снова станут рваться снаряды. Третья мировая — так шепчутся люди. И тот же рояль, если он ещё жив, мог бы зазвучать снова. Но его голос теперь — в памяти женщины, которая когда‑то сидела за ним в сибирском доме.

Чьё это было имя: Александр Ланг? Какие пианисты на нём играли до того, как он попал в Сибирь, в дом лесника? Может, он звучал в Лейпциге, когда по улицам шли марши, а потом — в тишине разрушенных домов, где дети прятались в подвалах?

Иногда Тинь Лун представляла: маленькая немецкая девочка, почти ровесница тогдашней Маюшки, сидит за тем же роялем и учит гаммы. А потом — война, бомбёжки, и рояль замолкает на долгие годы, чтобы зазвучать снова в далёкой Сибири, под аккомпанемент сибирской вьюги. И если бы та девочка выжила, она, наверное, обрадовалась бы, что её рояль не сожгли в печи, что он всё ещё поёт. Песня не имеет национальности. Она просто песня.

В доме Жариковых часто собирались гости: друзья Дим Димыча по охоте и рыбалке, соседи, к которым ходили мыться в баню и смотреть единственный в посёлке телевизор, мамины подруги по больнице. Мама работала и акушеркой в роддоме, и врачом-терапевтом на приёме в поликлинике. В посёлке не хватало врачей, поэтому те, кто там работал, выполняли по несколько функций. Уставала от нагрузки, и однажды, когда слушала пациента стетоскопом, вместо того чтобы сказать: «Повернитесь», — она сказала: «Здравствуйте!» — пациент, конечно, был в недоумении.

Когда к Дим Димычу приходили в гости его друзья, охотники и рыбаки, они устраивали застолье, громко разговаривали, пили, пели и мешали Маюшке заниматься на рояле. Тогда она тихонько прокрадывалась на кухню, где сидели мужики, тайком стыривала со стола бутылку с водкой и убегала. Бутылку быстро-быстро прятала под большое крыло рояля, надеясь, что мужики не заметят и поскорее разойдутся, когда им нечего будет пить. Она не понимала тогда, что взрослые прячут боль в бутылках. Она просто хотела, чтобы музыка звучала громче, чем их пьяные голоса. Она не хотела плохого, она просто хотела тишины для музыки.

Но всё получалось: наоборот, даже хуже. Заметив пропажу бутылки, отец разъярился, накинулся на дочку, мама заступалась, а отец стал скандалить и кидаться с кулаками на маму.

Злость, как и водка, — вещь хмельная. Она застилает глаза, и человек перестаёт видеть главное: что рядом родные, что бутылка — всего лишь бутылка, а любовь — это навсегда. Но в тот вечер отец этого не видел. И пришлось платить за его слепоту бегством.

Пришлось не только бутылку отдать, а ещё и бежать из дома вместе с мамой.

Мама с Маюшкой прошли через долгий лес — до центра посёлка и схоронились в роддоме, где мама работала…

Лес в темноте — это отдельный мир. Сосны шумят, снег поскрипывает, где-то ухает сова. Идешь и не знаешь, что ждет за поворотом. Но мамина рука тёплая, и это главное. А за спиной остаётся дом, где только что было так страшно.

В памяти — ряды маленьких кроваток с кричащими малютками, и на одной, среди них, — сидит Маюшка с круглыми глазами: смотрит на младенцев.

Новорождённые кричат, потому что не умеют иначе. Они только что пришли в этот мир, полный боли и радости, и их крик — это первая песня. Самая честная. Маюшка, сама ещё ребёнок, уже понимала это. И где-то в глубине её души зарождалось знание: музыка — это голос жизни, каким бы он ни был.

Потом вспыхивает в памяти: ночное окно, куда стучится отец, просит прощения и просит вернуться домой.

Стук в окно среди ночи — это не просто звук. Это молитва. Это «прости» без слов, это обещание. И мама, хоть и сердита, открывает. Потому что любовь сильнее обиды.

После, когда Маюшка сидела у рояля, расстроенная и заплаканная, она положила руки на клавиши. Пальцы сами нашли нужные звуки, что‑то своё, тихое и светлое. И вдруг в голове прозвучал голос мамы: «Каждая песня оставляет добрый след, доченька. Даже если вокруг буря — музыка может стать укрытием».

Звуки, будто живые, поплыли по комнате. И ей показалось, что где‑то высоко над лесом, над горами, над всем миром, огромный Золотой Дракон расправил крылья и тихо запел — в такт её мелодии. Его голос не был громким, но он наполнял сердце спокойствием. Это была магия песни — древняя, как сам мир, и простая, как дыхание.

Клавиши под пальцами стали тёплыми, будто живыми. И в гуле ветра за окном ей послышалось низкое, бархатное рычание — не угрожающее, а убаюкивающее. Это Дракон ложился рядом, как огромная кошка, прикрывая её крылом от страха.

Дракон не вмешивается в людские ссоры. Он не судит, кто прав, кто виноват. Он просто поёт, когда мы поём, и молчит, когда мы молчим. Он — память о том, что за любой бурей всегда следует тишина. И в этой тишине можно услышать самое главное.

Как-то мама попросила отца подшить валенки — протоптались до дыр. Отец купил ей новые, и решил из старых валенок сделать подошву. Крутил-вертел эти четыре валенка, отрезал, старательно шилом с шёлковыми нитками пришил подошву к одному — не нарадуется, хорошо пришил! Ищет второй валенок — и матерится сам на себя! Подошву для валенка, который он подшил, — отрезал со второго нового валенка!

Вот такой он, Дим Димыч: гениальный выдумщик и такой же гениальный растяпа. Но в этой растерянности, в этом смехе над самим собой — столько любви, что никакая ошибка не страшна. Мама, конечно, посмеялась, а валенки потом всё равно донашивала. И в них было теплее, чем в новых, — потому что сшиты с душой, пусть и кривовато. Так и в жизни: важно не идеальное исполнение, а тепло, которое остаётся.

Родители рассказывали, как они познакомились — на строительстве Байкало-Амурской Магистрали, куда съезжалась молодёжь со всех союзных республик СССР.

Вот, мама с Чувашии, папа с Казахстана, там на стройке и встретились.

Дим Димыч был спортсмен — участвовал в соревнованиях по лыжному спорту. И никогда не разрешал молоденькой Людмиле приходить «болеть» на соревнования. Но однажды она тайком пришла. Смотрит — бежит её Дима — весь красавЕц, в обтянутом лыжном костюме с номером, высокий, мускулистый, сам Бог Олимпа!

Бегом Людочка побежала к лыжной трассе, спешит, достаёт термосок со сладким чаем, наливает и кричит ему:

— Дима, Дима, я здесь! Выпей чаю!

Дима свернул с трассы, подбегает на лыжах к ней:

— Зачем пришла! Я тебе сказал не приходить!

Смотрит Людмила, а у её красавца жениха — под носом огромная сосулька из соплей!

Вытащил Дима руку из перчатки с лыжной палкой, сбил кулаком ледышку с носа, ругается на маму, что пришла, но чаю попил и дальше побежал.

Так вот оно что! Стеснялся Дима! Что его красивая девушка Людушка с этой ледышкой из соплей увидит!

Пока спортсмен бежит по морозу, торопится, руками с лыжными палками перебирает на скорости, летит по лыжне, стараясь победить в соревновании, — у него сопли от холода текут и тут же застывают в ледышку.

В этой истории — вся суть любви. Не в красивых позах и отрепетированных словах, а в этой ледышке под носом, в этом чае из термоса, в этой неловкости, которую не спрятать. И если ты готов любить человека даже с сосулькой из соплей — значит, это всерьёз.

Нда-а. В доме лесника много красивых кубков за победы в соревнованиях — гордо стояли на верхней полке в ряд. Изогнутые, разноцветные, и на них картинка: бегущий лыжник.

Потом уже, когда родителей не стало, — родственники всё присвоили: и фотографии, и кубки, и вещи родителей. И даже картины самой бабушки Тинь Лун. Ничего не отдали. Бывает так.

Вещи уходят. Кубки покрываются пылью, фотографии выцветают, картины переходят в чужие руки. Но память — она не в вещах. Она в тех песнях, что пели за столом, в тех историях, что рассказывали у печки, в тех руках, что гладили по голове. И её не отнять.

Бабушка Тинь Лун докрасила рейки, разложила их сушить и вернулась в массажную комнату, к тихо спящему Игорю, не обращающему внимания ни на воющие сирены, ни на гул БПЛА, ни на глухие удары по земле.

— Игорёк, Игорь, просыпайся, скоро последний автобус в город! Ещё чай успеешь попить!