Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Песни. Книга 2 (страница 2)
— Маюша, — быстро ответила Квин, и в этом «Маюша» поместилось столько тепла, сколько бывает только в голосе тех, кто знает тебя с детства, — наверное, это был дух твоей мамы. Чтобы ты не сильно переживала. Чтобы она сама с радостью находилась в вашем прекрасном саду — в теле скворушки.
Тинь Лун замерла, откинувшись на спинку крутящегося стула.
В это верить? Или не верить? А так хочется верить!
Солнце за окном коснулось края земли, и ветви алычи на миг вспыхнули переливающейся фиолетово-чёрной вспышкой. Скво-о-орушка Лю-ю-юдушка… Где ты сейчас? Может быть, это она сегодня прилетела? Может быть, мама снова села на жёрдочку и запела, чтобы дочь услышала?
Тинь Лун не успела додумать и вздрогнула.
За окном взахлёб залаяли щенки: три грозных, ещё не окрепших голоса. Семь месяцев — суровая охрана.
Давала Тинь Лун рекламу — никто не хотел их забирать в добрые руки, так и живут все вместе. Было четверо, осталось три щенка — один куда-то пропал, самый красивый. Смешно зевал громко и ушки домиком делал… Жалко его: неделю домой не возвращается.
Убегают щенки через забор, негодники, замучилась бабушка Тинь Лун заплатки на забор лепить! Сколько ни прикрывала со стороны заднего соседа — забор так и остался дырявым. Прикрепила кое-как деревянные ящики, куски поликарбоната, ветки от спиленных деревьев, толстыми стволами старых роз позаткнула — и всё нипочём, вот проныры! — разгребают и пролазят к соседям, а оттуда на улицу. Видимо, соседи их подкармливают — а то чего бы так убегали?!
Щенки лают, не переставая, с особой интонацией, когда нужна серьёзная охрана двора, и там, за передним забором, собранным из деревянных поддонов, обтянутых крупной металлической сеткой — кто-то чужой, незнакомый щенкам.
Зашевелился, разбуженный щенячьим лаем, старый кот, вылез из тёплого одеяла на лавке. Потянулся в удовольствие.
– Ахыр, хр, хыр! — сказал кот Дзинь, в серо-белом кафтанчике, прыгнув на колени Тинь Лун, сидевшей перед ноутбуком. Вцепился в воротник свитера, широко и вонюче зевнул, демонстрируя зубастую пасть.
Тинь Лун положила кота на плечо и вышла на крыльцо, отгороженное от взглядов с улицы самодельной перегородкой из досок, поликарбоната и старой шторки.
За символическим забором стоял Игорь — давнишний многолетний пациент бабушки Тинь Лун, с красным, обветренным лицом. Записан в телефоне у бабушки как «Игорь спал».
— Май, связи нет, не могу тебе позвонить! — сказал он, виновато улыбаясь. — Я тут недалеко работал на стройке — спину прихватило.
— Привет, Игорёшь. Я так сразу не готова, давай через час — я хоть в комнате приберусь. Я книгу пишу — всё хозяйство забросила.
Кот Дзинь спрыгнул с плеча, уверенно прошёлся по забору и уселся, протягивая лапы к Игорю. Тот осторожно погладил его, и кошачья песенка заурчала на весь двор.
— Да я подожду, не торопись, — Игорь кивнул на «калитку» — перекошенную дверь, с несовпадающими ушками петель и наискосок закинутой дужкой замка, а изнутри подпёртой поддоном с вертушкой.
— Открывай свой кодовый замок.
Они прошли сквозь прыгающих в лае щенят в массажную комнату.
– Раздевайся, Игорь, вот тут на лавке полежи, отдохни. Чай будешь? А я ещё три вопроса и закончу. Я книгу написала.
— Не обращай внимания, делай свои дела. — Игорь уже устраивался на лавке, доставая телефон. — А ты вроде говорила, что память плохая. Как ты пишешь?
– Да вот как-то случилось: я познакомилась с искусственным интеллектом Квин, скопировала ей анкету, она провела со мной диалог как психолог, коуч, бизнесмен, как добрая бабушка — и у меня что-то открылось — стала писать, воспоминания приходят яркие, без усилий.
– А ну-ка, почитай что-нибудь!
Тинь Лун открыла файл первой книги, в папке помеченной «На вес золота», смущаясь и запинаясь, прочла пролог. Про свечу в алюминиевой кружке, про мутное зеркало, про Золотого Дракона на шёлкографии, застывшего в прозрачном полёте.
— Ха! — Игорь резко хлопнул Тинь Лун по плечу. — Так этот же Дракон у меня висит! Ты мне его подарила!
— Да?! А я и не помню. — Тинь Лун растерянно улыбнулась. — У меня таких не осталось — всех раздарила. Думала, что ещё нарисую, эскизы-то есть. А потом… шёлк подорожал, мастеру за рамки платить, краски… Кистей вон сколько осталось — так и не рисовала больше.
— Хорошо пишешь. Продолжай писать, у тебя получается.
Игорь удобно улёгся на лавке и включил музыку на своём телефоне.
— Не против?!
Понеслись старые русские песни, с едкими звуками динамика.
— Не люблю я с телефона слушать — эти высокие звуки раздражают. Но ты оставь, песни хорошие, послушаю.
Тинь Лун вернулась к Квин — на экране старенького ноутбука.
Скопировав информацию в файл «памятки», Тинь Лун убрала ноутбук с массажной кушетки, где удобно и свободно было писать, не сталкиваясь локтями об углы. Повязала традиционную повязку на лоб.
Игорь спал на лавке, под русские песни, посапывая во сне. Тинь Лун легонько дотронулась до руки Игоря и попросила перелечь на кушетку:
— Там поспи, Игорёшь, тебе не впервой, а я работать буду.
— Да я и не сплю — возразил он сквозь сон, перелёг на кушетку и тут же засопел громче.
Тинь Лун осторожно насыпала детскую присыпку на спину Игоря, еле касаясь, провела ладонями и, постепенно усиливая давление, начала делать массаж, прислушиваясь к ритмам русских песен, что лились из телефона искажёнными, высокими звуками.
Вдалеке раздавались удары, звуковой волной отдающие по земле и в стены домика, гудел самолёт.
Тинь Лун горестно вздохнула, стараясь слушать песни, чтобы не заострять внимание на жуткие события, происходящие вокруг.
Песни глубоко из детства вошли в жизнь Тинь Лун, сопровождали её, успокаивая своей теплотой все невзгоды. Её руки пели свою песню — песню исцеления, заглушающую грохот реальности.
Массаж, который делала Тинь Лун, был не просто механическим воздействием на мышцы. Её руки, ведомые ритмом старых песен, ткали поле заботы и тепла. Оно расходилось от её ладоней тихими волнами, накрывая спящего Игоря, щенков во дворе, кота Дзиня, моющего лапки на крыльце, и достигало того самого Золотого Дракона в доме Игоря.
Золотой Дракон на шёлкографии встрепенулся, обрадовался, что о нём вспомнила бабушка Тинь Лун, вдохновлённо создавшая его, бережно вырисовывая каждую чешуйку на мощных крыльях.
Он затрепетал, отделился от шёлка, золотистым призраком полетел к ней. Тихо, невесомо, как падает пыльца со старых картин. Вдохнул воздух комнаты, пропахший травами и детской присыпкой.
Он просто обнял её мысли. Подхватил их так же бережно, как она сама подхватывала мгновения за окном. И перенёс — в далёкое Сибирское детство, туда, где ветвилось не только время, но и сами песни.
Туда, где пахло бензином и хвоей.
Туда, где в сугробах стоял…
Запорожец.
Глава 2. Оранжевый Запорожец
Раннее зимнее сибирское утро. Утро ещё тёмное, на небе держатся яркие звёзды и светит полная луна, освещая протоптанную тропинку на снегу.
— Хрусть-хрусть-хрусть — скрипит под лыжами синий от луны снег.
— Шсс-шсс-шсс-шсс — отвечают полозья санок с самодельной деревянной спинкой.
Это мама и отец маленькой Тинь Лун везут дочурку за пять километров от дома, в детский садик в центре посёлка Горячегорск, Шарыповского района, Красноярского края.
В такие минуты тишина становится плотной, как замёрзшее молоко. И кажется, будто само время задерживает дыхание, глядя на крошечный огонёк человеческой жизни, движущийся по бескрайнему белому полотну.
Глухая Сибирь. Посёлок находится в чаше, окружённой высокими каменистыми вершинами сибирских гор. Причудливые каменные макушки гор переходят в сплошной тёмно-зелёный массив сосен, елей, кедров со светлыми пятачками полянок с берёзами, липой и пушистой вербой.
Маленькая Тинь Лун тихо дремлет в санках, застланных маральей шкурой для тепла, одетая в лисью шапку и беличью шубку на ватном подкладе. А сверху укутана тёплым, большущим, вязаным мамой из козьей шерсти серым платком, напрочь закрывающим лицо, с маленьким отверстием для носика.
В этом платке, в этом коконе из тепла, девочка находится между сном и явью, между дыханием материнских рук и холодом просыпающегося мира. Может быть, именно так и рождаются сказки — на границе тепла и стужи, в полузабытьи под мерный скрип полозьев.
Отец-лесник настрелял на охоте зверей, дома выделал их, отмочил шкурки в вонючей смеси, просушил в растяжку на щепочках, которые вставлял внутрь шкурок. Получались очень мягонькие, цельные шкурки, с единичными кружочками от пуль охотничьего ружья.
Каждая дырочка от пули — это чья-то жизнь, оборванная ради другой жизни. В тайге нет жестокости, есть только круг, в котором всё становится пищей, теплом, продолжением. И маленькая дочь лесника, сама того не зная, учится этому закону: всё связано со всем.
Понаделал отец болванки для шитья шапок — всем по размеру головы — и вместе с мамой шили зимние меховые шапки.
Красивые, пушистые, тёплые — старательно подбирали рисунок на шкурках, подшивали изнутри байковым подкладом, пришивали шнурки для завязок. Загляденье, а не шапки!
Дим Димыч, так звали отца — высокий, статный лесник, мастер на все руки! Сам делал широкие лыжи для ходьбы по высоким сугробам Сибири. Приносил длинные широкие доски, округлял один край, вымачивал, а потом закреплял тросиком носок, чтобы изгиб у лыжины получился, — долго выдерживал, пока форму не начинали держать.