Майя М. – Эхо желания (страница 2)
Но письмо было реальным. Оно лежало перед ней, пожелтевшее, с выцветшими чернилами. И слова, которые он написал, были ее словами, ее чувствами, вывернутыми наизнанку. Он, сорок лет назад, испытывал то же самое, что и она сейчас. Одержимость. Поиск призрака. Любовь к голосу, которого не может быть.
Она медленно подняла голову и посмотрела на старый магнитофон. Пленка с его голосом все еще была на нем. Тишина вокруг сгущалась, наполняясь новыми смыслами. Это была уже не тишина забвения, а тишина ожидания. Томительного, невыносимого ожидания.
Она не знала, что делать с этим открытием. Кому рассказать? Кто ей поверит? Врачу? Психиатру? Ей бы прописали успокоительное и велели взять отпуск.
Нет. Это была ее тайна. Их тайна. Странная, мистическая связь, перекинувшаяся через пропасть лет, как мост из паутины.
Варвара снова нажала кнопку. Голос Аркадия снова заполнил комнату. Он снова смеялся, шутил с бабушкой Марфой. Но теперь Варвара слышала в этом смехе не только радость. Она слышала ту же тоску, то же недоумение, тот же вопрос, что звучал и в ее сердце.
«Где ты?»
И она, глядя на его фотографию, мысленно отвечала ему, как будто он мог ее услышать сквозь толщу лет, сквозь пленку тишины, отделявшую их миры.
«Я здесь, Аркадий. Я здесь. И я тебя ищу».
А за окном медленно спускался вечер, и последние солнечные лучи догорали на стеклах высоких окон архива, окрашивая пыль в кроваво-золотой цвет. Где-то там, в прошлом, может быть, в этот самый момент, молодой Аркадий Никольский сидел за своим столом, вслушиваясь в старую запись, пытаясь разобрать слова незнакомого женского голоса, который не должен был существовать. И он, как и она, чувствовал, что они не одни. Что где-то есть кто-то, кто ждет. Кто ищет. Кто слушает эхо.
И это эхо, преодолевая время и пространство, медленно, но верно, начинало свой путь навстречу.
Глава вторая: Запись, которой не было
Варвара не помнила, как добралась домой. Письмо Аркадия Никольского жгло ее сознание, словно раскаленный уголь, завернутый в пожелтевшую бумагу. Слова «я ищу ее» эхом отдавались в такт ее собственному сердцебиению, гулкому и неровному, заполнявшему собой звенящую тишину ее квартиры.
Она жила одна в старом доме с высокими потолками и толстыми стенами, которые прекрасно хранили не только тепло, но и одиночество. Обычно этот простор, эти книжные полки, доставшиеся от деда, и вид на тихий дворик успокаивали ее. Но сейчас стены давили. Они были свидетелями ее странной, почти болезненной одержимости, и теперь, с новым знанием, эта одержимость приобрела зловещий, сюрреалистичный оттенок.
Она бросила сумку на потертый диван и, не включая света, подошла к окну. За стеклом медленно гасли краски короткого зимнего дня. Снег, выпавший накануне, лежал пушистым, нетронутым покрывалом, отражая тусклый свет фонарей. Мир за окном был реальным, осязаемым: прохожие, спешащие по своим делам, огни в окнах напротив, далекий гул города. А ее мир — мир архива, старых пленок и голоса из прошлого — трещал по швам, превращаясь в нечто невозможное.
Варвара достала из внутреннего кармана пальто скомканный листок — ксерокопию того самого письма. Она не могла оставить оригинал, это было бы преступлением против своей же профессии, но и расстаться с этими словами была не в силах. Она разгладила его дрожащими пальцами на холодном подоконнике и вновь принялась читать, впиваясь в каждую букву.
«…Я начал его искать. Не в записях, а в жизни. Это безумие, я понимаю…»
Он слышал ее. Или кого-то, очень на нее похожего. Но как? Логика, здравый смысл, все, во что она верила, восставало против этого факта. Ученый, этнограф, человек, привыкший иметь дело с фактами, писал о голосе-призраке, о помехе, которая преследовала его в снах.
Ей вспомнился ее собственный недавний сон. Ей снилось, что она идет по бесконечному коридору архива, но полки состоят не из папок, а из магнитных лент, которые шелестят и переливаются, как струи воды. И в конце коридора, у самого окна, стоит он, Аркадий. Не молодой, каким он был на фотографии, а именно таким, каким он должен быть сейчас — пожилым, седым. Он оборачивается, и его взгляд, тот самый, задумчивый и отстраненный, теперь полон бездонной печали. Он что-то говорит, но она не слышит слов, лишь тот самый, знакомый до боли, низкий тембр его голоса, который обволакивает ее, как теплое одеяло. Она пытается подойти ближе, но расстояние между ними не сокращается. Она пытается крикнуть, но не может издать ни звука. Проснулась она с ощущением ледяной тоски и с одним-единственным словом на губах, своим именем, которое, как ей показалось, произнес он.
Теперь этот сон казался ей не просто игрой подсознания, а чем-то большим. Щелью. Приоткрытой дверью.
«Нет, Варвара, остановись, — строго сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Ты сходишь с ума. Это совпадение. Странное, необъяснимое, но совпадение».
Но другая часть ее, та, что замирала каждый раз, когда из динамика раздавался его смех, та, что часами могла смотреть на его фотографию, знала — это не совпадение. Это связь. Абсурдная, мистическая, невозможная, но связь.
Она подошла к своему старому проигрывателю, доставшемуся ей в наследство от отца, и включила его. Зазвучал Шопен, ноктюрн. Музыка, обычно умиротворявшая ее, сейчас казалась чужой и назойливой. Она выключила ее. Тишина снова поглотила комнату, и в этой тишине зазвучал его голос. Он жил в ней теперь постоянно, фоном, встроенным в ритм ее мыслей.
Что ей было делать? Написать ему письмо? Смехотворная идея. Он жил в другом времени. Его, скорее всего, уже нет в живых. Эта мысль, холодная и безжалостная, кольнула ее с новой силой. Он был для нее так жив, так реален, а на самом деле он был лишь тенью, отзвуком, эхом. Он мог умереть, так и не узнав, кем был тот голос. Так и не найдя ее.
А что, если попытаться найти его? Не его самого, а следы. Узнать, что с ним стало. Может быть, у него остались родственники. Может быть, он оставил после себя дневники, какие-то записи. Мысль загорелась в ней слабой, но упрямой искрой. Это было хоть какое-то действие, движение вперед, пусть и в прошлое. Это было лучше, чем медленно сходить с ума в четырех стенах.
На следующее утро Варвара отправилась в архив с твердым, хотя и безумным, решением. Она должна найти все, что связано с Аркадием Никольским. Все.
Ее коллеги, немногочисленные сотрудницы предпенсионного возраста, заметили ее странное состояние.
«Варя, ты вся какая-то бледная, — покачала головой Анна Викторовна, старший архивариус, женщина с добрым лицом и цепкой памятью. — Не перетрудись. Эти старые бумаги всю душу могут вытянуть».
«Я просто плохо спала, — соврала Варвара, пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. — Кофе не помогает».
«Береги себя, девочка, — вздохнула Анна Викторовна. — Молодость не вечная».
Варвара кивнула и поспешила к своему столу, чувствуя себя предательницей. Эти люди доверяли ей, видели в ней перспективного, спокойного специалиста, а она занималась едва ли не спиритизмом, рылась в личных делах давно умершего человека, движимая одержимостью, которую сама не могла объяснить.
Она провела весь день в отделе кадрового делопроизводства, просматривая пыльные тома личных дел сотрудников института за семидесятые, восьмидесятые, девяностые годы. Руки ее дрожали, когда она наткнулась на дело Никольского Аркадия Николаевича.
Она открыла толстую картонную папку. Внутри лежали анкеты, автобиографии, характеристики, приказы о назначениях и повышениях. Сухая канцелярская проза жизни. Она узнала, что он родился в 1945 году, в Ленинграде. Окончил филологический факультет ЛГУ. Женился в 1970 году на Никольской (в девичестве — Семеновой) Ларисе Дмитриевне. Детей, согласно анкетам, не было.
Ее сердце сжалось. «Женился… Лариса Дмитриевне». У него была жена. Реальная, живая женщина, которая готовила ему завтрак, гладила рубашки, ждала его из экспедиций. Варвара почувствовала острое, почти физическое чувство стыда. Она, как вор, влезала в чужую жизнь, в чужой брак. Ее чувства к нему, столь чистые и возвышенные в ее собственном восприятии, вдруг показались ей грязными и недостойными.
Но она не могла остановиться. Она листала дальше. Приказы, командировки, благодарности… И вот — приказ об увольнении по собственному желанию. 1985 год.
Почему? У него была прекрасная карьера, он был на хорошем счету. Почему он уволился?
Она продолжила поиски. В следующих томах его личное дело уже не фигурировало. Он исчез из института. Куда? Она проверила базу опубликованных работ. После 1985 года его публикации почти прекратились. Последняя статья датировалась 1989 годом в малотиражном провинциальном сборнике. И все.
Он пропал. Словно растворился.
Отчаявшись, она вернулась к папкам с экспедиционными материалами 1972 года. Может быть, там есть что-то еще. Какая-то зацепка. Она пересмотрела все этикетки, все сопроводительные документы. И снова ее взгляд упал на ту самую катушку, с которой все началось. «Экспедиция. Лето 1972. Поселок Озерный».
Что-то щелкнуло в ее памяти. В письме к Петру Ильичу он писал: «Особенно одна, о которой я, пожалуй, напишу отдельную статью». О какой песне речь? Она установила пленку на магнитофон и на этот раз стала слушать не его голос, а содержание. Она слушала старые, протяжные песни, рассказы о жизни, о войне. И вот, ближе к концу записи, после очередной песни в исполнении бабушки Марфы, Аркадий спросил: