Майя М. – Эхо желания (страница 1)
Майя М.
Эхо желания
Глава первая: Пленка тишины
Тишина в архиве была не пустой, а густой, плотной, словно сотканной из мириад пылинок, кружащих в лучах позднего послеполуденного солнца. Они медленно танцевали, эти золотистые частички, выхваченные из мрака узким лучом, пробивавшимся сквозь высокое запыленное окно. Эта тишина была живой, она дышала. Дышала запахом старой бумаги, кожи переплетов, едва уловимым ароматом древесного клея и времени — того самого, что оседает тонким, нестираемым налетом на вещах, переживших свои эпохи.
Варвара провела пальцами по корешкам папок, стоявших на полке, как солдаты в бесконечном строю. Ее движение было привычным, почти механическим. Раз — два — три. Подписи, сделанные черными чернилами, уже поблекли: «Дело № 347-К», «Личная переписка. 1978-1982», «Фонодокументы. Необработанные». Именно на последней папке ее рука замерла.
«Необработанные». Это слово всегда вызывало в ней странное чувство — смесь жалости и любопытства. Как будто эти вещи, эти свидетельства чьих-то жизней, так и не дождались своего часа, своего слушателя, своего зрителя. Они лежали здесь, в забвении, в плену собственного немого крика.
Она достала тяжелую папку, и облачко пыли встрепенулось, закружившись в солнечном луче с новой силой. Варвара отнесла ее к своему столу, массивному, дубовому, с потертой столешницей, испещренной царапинами от перьев и карандашей многих десятилетий. Она была здесь временным хранителем, молодым специалистом, пришедшим на смену ушедшим на пенсию мэтрам. Эта работа была ее убежищем. Здесь, среди голосов прошлого, ей было проще забыть о гулкой пустоте собственной квартиры, о тикающих в такт ее одиночеству часах.
Папка скрипнула, открываясь. Внутри лежали несколько катушек с магнитной пленкой, аккуратно завернутые в желтоватые этикетки. На одной из них, самой старой на вид, чернила почти выцвели, но почерк, угловатый и резкий, все еще можно было разобрать: «Экспедиция. Лето 1972. Поселок Озерный. Записи фольклора. Исполнитель: А. Н.».
Варвара взяла катушку в руки. Пленка была холодной. Она ощутила странный трепет, словно держала не просто носитель информации, а чье-то застывшее сердцебиение. Решение пришло мгновенно. Старый реставрационный магнитофон «Яуза» стоял тут же, в углу, под специальным чехлом. Она сняла его, провела ладонью по темному, фактурному пластику корпуса. Аппарат был ее старым другом; они вместе оживляли немало голосов.
Руки сами совершали привычные движения: установка катушки, заправка пленки, проверка контактов. Пальцы сами нашли нужные кнопки. Глухой щелчок. Мотор загудел, пленка медленно поползла с одной бобины на другую. Сначала был только шум — шипение времени, белый шум пустоты. Варвара закрыла глаза, готовясь к привычным обрывкам песен, к голосам, повествующим о быте, о войне, о любви, давно ушедшей.
Но вместо этого из динамика, сквозь помехи, пробился смех.
Он был настолько ясным, настолько живым и непосредственным, что Варвара невольно вздрогнула и открыла глаза. Это был мужской смех — негромкий, немного сдержанный, но в его глубине таилась настоящая, неподдельная радость. Он звучал так, будто его источник находился не за сорок с лишним лет до нее, а в этой же комнате, за спиной.
За смехом последовал голос. Низкий, бархатный, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания или от холодного воздуха.
«Ну что, бабушка Марфа, давайте вашу «Про татарский полон», а то диктофону стыдно молчать станет. Он, понимаешь, не привык к такой тишине. Ему бы песен да прибауток».
Варвара замерла. Она слышала множество голосов в своей работе — усталых, надломленных, восторженных, строгих. Но этот… этот был другим. В нем не было ни казенщины, ни желания понравиться. В нем была какая-то внутренняя сила, теплота и в то же время грусть. Глубина, которая заставляла слушать, затаив дыхание.
Запись продолжалась. Голос разговаривал с кем-то невидимым, с бабушкой Марфой, уговаривая ее спеть, шутя, подбадривая. Потом зазвучала песня — старческая, дрожащая, но удивительно мелодичная. А Варвара уже не слышала слов. Она слышала только его. Его тихие подсказки, его одобрительное мычание, его дыхание.
Она не знала, как его звали. На этикетке стояли лишь инициалы «А. Н.». Александр? Алексей? Анатолий? Это не имело значения. Важен был голос. Он ворвался в ее тихую, упорядоченную жизнь, как внезапный порыв свежего ветра в закупоренной комнате.
Пленка закончилась. Автоматически щелкнул выключатель. Гулкая тишина архива обрушилась на Варвару с новой силой, но теперь она была невыносимой. Та тишина, что была до него, была наполнена покоем. Эта — зияющей пустотой.
Она перемотала пленку назад и нажала «пуск» снова. И снова. Она слушала тот же самый отрывок снова и снова, пока голос не начал звучать в ее голове даже тогда, когда магнитофон молчал. Она ловила каждую интонацию, каждый смешок, каждый вздох. Она пыталась представить его лицо. Какие у него глаза? Темные, наверное. Или светлые? Как он улыбается? Высокий он или нет? Ее воображение, обычно такое скудное на детали, связанные с живыми людьми, теперь работало с лихорадочной быстротой.
Это было безумием. Она понимала это. Влюбиться в голос с сорокалетней пленки? Это звучало как сюжет для самого пафосного мелодраматического романа, тех самых, что она презирала за нереалистичность. Но сейчас она сама оказалась внутри такого сюжета, и это было мучительно реально.
Дни слились воедино. Работа стала не обязанностью, а навязчивой идеей. Она искала его. Просматривала все сопутствующие документы, все описи, все журналы учета. Она нашла несколько упоминаний об экспедиции 1972 года. Руководил ею некий Аркадий Николаевич Никольский, этнограф. Это был он? А. Н. Аркадий Николаевич.
Имя обрело плоть. Теперь он был для нее не просто «А. Н.», а Аркадий. Аркадий Никольский. Она произносила это имя шепотом, и оно отзывалось в ней странным эхом — сладким и тревожным одновременно.
Она нашла его фотографию. В одном из альбомов, посвященных конференции семидесятых годов, было маленькое, зернистое черно-белое фото. Группа людей, и среди них — молодой мужчина. Высокий, с прямыми, почти гордыми плечами. Темные волосы, зачесанные назад, открывающие высокий лоб. Взгляд, устремленный куда-то поверх голов фотографа, задумчивый и немного отстраненный. Он не улыбался. Но в уголках его глаз залегли лучики мелких морщинок — следы улыбок, которые, должно быть, часто озаряли его лицо. Именно таким она и представляла его.
Варвара смотрела на фотографию, и сердце ее бешено колотилось. Это был он. Она знала. Это был тот самый голос.
Она продолжила свои поиски, превратив их в тайную миссию. Она узнала, что он защитил диссертацию, опубликовал несколько монографий по народному фольклору Русского Севера. Узнала, что он был женат. Это открытие стало для нее тупым, болезненным ударом. Конечно, он был женат. Какой-нибудь Ларисе или Светлане, у них были дети, внуки. Он жил своей жизнью, полной своих забот, своих радостей и печалей, совершенно не подозревая, что где-то в будущем молодая женщина по имени Варвара слушает его смех и плачет от бессилия.
Однажды вечером, когда архив опустел и осталась только она да бесконечные полки с прошлым, она нашла нечто большее. В папке с личными делами сотрудников института за тот период лежала тонкая стопка писем. Деловых, сухих. И среди них — конверт с обратным адресом, написанным тем самым угловатым почерком, что был на этикетке катушки. Адресовано было не институту, а лично старшему архивариусу, Петру Ильичу.
Она с почти благоговейным трепетом развернула лист.
Варвара перечитала письмо. Потом еще раз. Ее руки дрожали. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяного холода. Он слышал ее? Но это было невозможно. Она не существовала в 1972 году. Ее родители только-только познакомились. Это была какая-то ошибка, игра воображения, совпадение.