Майя М. – Эхо желания (страница 3)
«А ту, последнюю, про туман на озере и про девушку-невесту, вы не споете? Ту, что вы мне вчера напевали у костра?»
Голос бабушки, старческий и дребезжащий, ответил: «Эх, милок, ту не спою. Не выходит. Песня та не простая. Она, слышь, как заклятье. Ее только раз спеть можно, когда сердце совсем изныло. А второй раз — сила уходит. Ее только раз, да и то, шепотом, окаянному ветру в поле».
«Но вы же мне напели?» — настаивал Аркадий.
«Напела кусочек. Так, для слуха. А всю — ни-ни. Не моя это песня. Она ничья. Она сама по себе, как эхо. Придет и уйдет».
Разговор переключился на что-то другое, но Варвара замерла. «Песня, как заклятье». «Как эхо». Шепотом. Вчера у костра. Значит, он записал ее? Тот самый отрывок, который позже услышал в своем кабинете как посторонний голос?
Она прокрутила пленку дальше, до самого конца. Никакого женского голоса. Только шум, шипение и щелчок окончания записи.
Значит, той записи, о которой он писал, здесь не было. Ее изъяли? Или он ее не сдал? Может быть, она осталась у него?
Мысль билась в ее сознании, как птица в стекло. Та самая запись, голос-призрак, который он слышал, возможно, существовала. И если он ее не уничтожил, она могла сохраниться. Где-то среди его личных вещей.
Но где искать его личные вещи спустя столько лет? Его квартира? Его наследники? Жена, Лариса Дмитриевна… Если она еще жива, ей должно быть под восемьдесят. Придет к ней незнакомая девушка и спросит про какую-то сорокалетнюю запись? Ее примут за сумасшедшую.
Варвара чувствовала, что зашла в тупик. Она сидела, уставясь в стену, и снова, в который раз, прокручивала в голове его голос. Его слова из письма: «Я ищу ее».
И вдруг ее осенило. Он искал ее не только на улицах. Он был ученым. Системным человеком. Он должен был вести дневники. Записывать свои наблюдения, свои мысли. Если этот голос так сильно его потряс, он не мог не оставить об этом более подробных записей. Более личных, чем короткое письмо коллеге.
Где могут быть его дневники?
Она вспомнила, что в те годы многие интеллигенты, опасаясь обысков, не хранили личные дневники дома. Сдавали их в спецхраны библиотек под грифом «на временное хранение» или отдавали на попечение надежным друзьям. Может быть, он поступил так же?
У нее была одна зацепка. Его последняя статья, 1989 года, была опубликована в сборнике, изданном небольшим краеведческим музеем в городе N. Город был расположен в нескольких сотнях километров от Москвы. Почему он, столичный ученый, опубликовал работу в таком месте? Может быть, он переехал туда? Может, там жил кто-то из его родственников? Или там находился тот самый «надежный друг»?
Решение созрело мгновенно. Она возьмет отпуск. Она поедет в этот город. Это было безумием, тратой времени и денег, но она не могла иначе. Она должна была попытаться. Она чувствовала, что этот голос, эта связь — единственное по-настоящему важное дело в ее жизни. Все остальное — работа, быт, условности — померкло перед этой загадкой.
Она подала заявление на неделю за свой счет, сославшись на семейные обстоятельства. Анна Викторовна посмотрела на нее с беспокойством, но ничего не сказала. Варвара купила билет на поезд и, почти не спавшую ночь, в состоянии, среднем между лихорадочной ажитацией и парализующим страхом, отправилась в путь.
Поезд шел долго, мерно покачиваясь. За окном проплывали заснеженные поля, темные леса, маленькие станции. Варвара смотрела в окно, но не видела пейзажей. Она видела его лицо. Она слышала его голос. Она представляла, как он, молодой, полный сил, едет в ту самую экспедицию, в поселок Озерный, и слышит у костра обрывок странной песни. Песни-заклятья.
Город N встретил ее серым, низким небом и мокрым, колючим снегом. Он был тихим, провинциальным, с одноэтажными домами и широкими, почти пустынными улицами. Краеведческий музей оказался в старом, нуждающемся в ремонте здании бывшего купеческого особняка.
Варвара вошла внутрь, согревая замерзшие руки. В небольшом зале царила уютная, немного сонная атмосфера. Пахло воском и старыми книгами. За столом сидела женщина лет шестидесяти, в очках, вязавшая что-то сложное и ажурное.
«Здравствуйте, — робко начала Варвара. — Меня зовут Варвара. Я из Московского государственного архива. Мы… мы разыскиваем некоторые материалы, связанные с этнографом Никольским Аркадием Николаевичем. Я видела, что он публиковался в вашем сборнике».
Женщина подняла на нее внимательный взгляд. «Никольский? Да, было дело. Давно это. В конце восьмидесятых. Он тогда здесь жил какое-то время».
Варвару будто током ударило. Он жил здесь! Значит, она на правильном пути.
«Он здесь жил? Вы не знаете, где именно?»
«В районе старой застройки, на улице Ленина, если не ошибаюсь. Но это давно. Дом, наверное, уже снесли. А вам зачем?» — в глазах женщины загорелся профессиональный интерес.
«Мы составляем полный каталог его работ, — быстро соврала Варвара, чувствуя, как краснеет. — Возможно, у него остались какие-то неопубликованные материалы, дневники…»
«Дневники? — Женщина задумалась, отложив вязание. — Знаете, а ведь он приходил сюда незадолго до смерти. Тогдашняя наша заведующая, Мария Петровна, они, кажется, были знакомы еще со времен университета. Он передал ей на хранение одну коробку. Говорил, что это его личные архивы, не представляющие научной ценности. Но чтобы мы сохранили».
Варвара едва не лишилась чувств. Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. «Коробка… Она здесь?»
«Должна быть. У нас на чердаке хранится много такого старья. Никто не разбирал. Руки не доходят. Хотите посмотреть?»
«Да! Пожалуйста!» — выдохнула Варвара.
Чердак музея был темным, пыльным и холодным. Женщина, которая представилась Валентиной Ивановной, включила тусклую лампочку, и в свете ее желтого глаза Варвара увидела горы старых экспонатов, картин в рамах, мебели, покрытых толстым слоем пыли.
«Вот где-то здесь, — проговорила Валентина Ивановна, пробираясь между стеллажами. — Ага, вот же она».
Она достала из-под старого бюста Ленина картонную коробку, почерневшую от времени. На боку было написано чернилами: «А. Никольский. Личное».
Варвара взяла коробку дрожащими руками. Она была тяжелой.
«Можете поработать в нашем читальном зале, — предложила Валентина Ивановна. — Там тихо и тепло».
Через несколько минут Варвара сидела за чистым столом в маленькой комнатке, и перед ней лежало сокровище. Его наследие. Его жизнь.
Она осторожно открыла коробку. Сверху лежали пачки писем, фотографий, блокнотов. Она с благоговением взяла первый попавшийся блокнот. Это был полевой дневник экспедиции 1972 года. Ее сердце забилось чаще. Она листала страницы, исписанные его угловатым почерком. Описания песен, диалектов, зарисовки быта. И вот, ближе к концу, она нашла то, что искала.
*«21 июля. Сегодня старуха Марфа, та самая, что знает все местные предания, нашептала у костра нечто удивительное. Она назвала это «Песней Разлуки» или «Эхом Желания». Говорит, ее поет ветер в полях, когда душа томится по утраченной любви. Исполнять ее вслух нельзя — можно накликать беду или открыть дверь между мирами. Шепотом — можно, но только один раз. Она спела несколько строф. Мелодия простая, но завораживающая. Слов почти не разобрать. Что-то про «белую тень у озера», про «голос, что зовет сквозь туман», про «любовь, что сильнее смерти и времени». Записал со слуха. Чувствую, это не просто фольклор. В этом есть какая-то древняя, первобытная магия».*
Варвара перевела дух. Так вот оно что. «Песня Разлуки». «Эхо Желания». Дверь между мирами.
Она листала дальше. Следующие записи были сделаны уже по возвращении в Москву.
*«15 сентября. Прослушиваю материалы. На пленке, среди записей бабушки Марфы, есть странный фрагмент. Я его не делал. Женский голос. Тихий, почти шепотом, напевает ту самую мелодию. Но слова другие. Современные. Она поет: «…и в тишине архивной, среди пыльных строк, я услышу эхо, твой далекий вздох…» Это невозможно. Этого не может быть. Проверил аппарат — исправен. Переслушал все — этого фрагмента больше нет. Только на этой катушке. Словно кто-то встроил его в уже готовую запись».*
*«20 октября. Сегодня на улице, в метро, мне показалось, я увидел ее. Ту самую. Она шла в толпе, и на секунду наши взгляды встретились. Но это была не она. Просто похожая. Я не могу так больше. Я должен найти ее. Лариса заметила мое состояние. Спрашивает, что со мной. А что я могу ей сказать? Что я влюбился в голос-призрак? Она подумает, что я изменяю ей с реальной женщиной. Это было бы проще».*
Варвара читала, и слезы текли по ее лицу, капая на пожелтевшие страницы. Он чувствовал ее. Он видел ее. Не ясно, не отчетливо, но он ощущал ее существование, ее одиночество. Он искал ее так же отчаянно, как и она его.
Она продолжала читать. Записи становились все более отрывистыми, полными отчаяния.