Майя Кучерская – Творческое письмо в России. Сюжеты, подходы, проблемы (страница 47)

Увлечение новым писателем, с одной стороны, начинает оказывать влияние на собственно эстонскую литературу – как на беллетристику, так и на очерковую журналистику533, с другой – приводит к тому, что Горького наконец начинают переводить на эстонский: первый перевод выходит в 1899 году534. Им стал рассказ «Кирилка», опубликованный во втором выпуске просветительского журнала Lõbu ja teadus («Развлечения и наука»). В статье «Максим Горький и Эстония» Н. Андресен отводит много места анализу причин выбора редакцией именно этого рассказа и усматривает их преимущественно в близости и понятности его тематики эстонскому читателю. В целом с этим нельзя не согласиться: картина сословных отношений, представленная в «Кирилке», безусловно, была актуальна для эстонского населения рубежа веков, а ее символичное представление (во время разговора у переправы проголодавшиеся «господа» съедают хлеб крестьянина) вполне вписывалось в программу журнала. Однако необычность выбора редакции состоит в том, что взят этот рассказ был из январского номера петербургского журнала «Жизнь» за 1899 год, вышедшего уже после подписания цензурного разрешения на журнал Lõbu ja teadus535, из чего следует, что при изначальном планировании выпуска публикация горьковской прозы не входила в планы редакции. При этом отметим, что в 1898 году в России были выпущены первые два тома «Очерков и рассказов» Горького (событие, сделавшее писателя по-настоящему знаменитым), откуда при желании можно было взять текст для перевода. Создается ощущение, что дело было не в том, чтобы «воспитывать» эстонского читателя, опубликовав рассказ на актуальную тему, а в том, чтобы предложить ему свежего Горького, «горячую новинку», что также косвенно свидетельствует о популярности писателя в эти годы.

Перевел «Кирилку» для журнала Мориц Максимилиан Пыддер – писатель и переводчик (в том числе романа Толстого «Война и мир», который как раз в 1898 году начал частями публиковаться в газете Postimees), а также автор грамматики русского языка. Краткую характеристику «Кирилки» в эстонском переводе также дал Н. Андресен. В целом высоко оценивая перевод и называя Пыддера одним из лучших переводчиков своего времени, Андресен отмечает отдельные трудности, возникшие у переводчика при передаче специфической народной лексики: «Tõlge on üldiselt hoolikas, olgugi et venepärasused on mõnikord tõlkijale raskusi tekitanud. Talumehe kõne rahvakeelsus on saavutatud kohalike vahenditega: too räägib tartu murdega segatud ühiskeelt» / «Перевод в целом точный, хотя русская лексика иногда доставляла переводчику затруднения. Народная речь крестьянина передана местными средствами: он говорит на литературном языке, смешанном с тартуским диалектом»536.

Примеров Андресен не приводит, но они легко обнаруживаются при обращении к тексту, особенно – в переводе реплик крестьянина Кирилки:

Iga’s too ei takista, kõrgeavvoline herra, prõlla jääb ta saisma. Võtke vaivalt kaeda, kuis ta pääle rõhub… Sääratsel paksul minekul pias ta jost prõlla saisma jääma… Sääl, verst maad ülevan pool, om käänd. Niipea kui tolle pääle johtusse, siis om asi tettu. Jääpunk om iks too käre ea-ajang… ent kui toosamane ajang sinna vesiväratide man nõna taade saisma jääs – siis om tal ka tõtesti päätus een. Kitsal kohal om tal iks oma saisatus.

Не задержит, ваше благородье, сичас встанет… Изволите видеть, как прет? В этаком густом ходу не может он не встать… Там на версту выше коса. Как на нее навалит – так и готово дело. Вся штука в большой чке… ежели чка увязнет в воротах около косы – тут ему и препона! Тиснет ее в узину – она весь ход и задержит…

В переведенном отрывке смесь просторечья и диалектизмов отчасти соответствует особенностям речи Кирилки в оригинале («прет», «этакий», «тиснет», «чка»), однако речь Кирилки у Горького гораздо более нормативна (в ней преобладает не просторечье и диалектные формы, а эмоциональная разговорная лексика) и даже не лишена претензий на изящество, что создает легкий комический эффект («Изволите видеть, как прет?»), также пропадающий в переводе. В целом перевод существенно огрубляет речь крестьянина, снижая и упрощая образ Кирилки в целом537.

Вольности переводческой интерпретации не ограничиваются лексическим уровнем. Приведем самое начало рассказа:

Vaevalt oli kummsaan metsast täie hooga välja lagendikule karanud ja sellega ühtlasi mulle lala, aga tumeda silmaringi avanud, siis ajas ennast Issai pukil pool püsti, sirutas kaela ette poole, vaatas kaugusesse ja hüüdis:

«Oh, sa kuramus… nagu näib, on ta juba minema hakanud!»

«Hoh? Mis on?»

«Aga tõesti… Ta näib liikvel olevat… Kihuta rutemini!»

«Oh, sa tuline tõbras! Nõõ!»

…Когда возок выкатился из леса на опушку, Исай привстал на козлах, вытянул шею, посмотрел вдаль и сказал:

– Ах ты чёрт, – кажись, тронулась!

– Ну?

– А право… как будто идет…

– Гони скорее!

– Э-эх ты, мар-рмаладина!

Этот перевод также отмечен множеством бросающихся в глаза неточностей. Во-первых, ряд слов заменен близкими по значению: возок – kummsaan (кибитка), опушка – lagendikul (поляна; это замена к тому же искажает смысл текста: герои выехали из леса и оказались у реки; поляна же – пространство, находящееся внутри леса), сказал – hüüdis (крикнул). Во-вторых, в нем полностью утрачена основа стилистического своеобразия рассказа Горького – эллиптичность и отрывочность речи персонажей, которая имитирует спонтанность устной речи. Правка Пыддера, последовательно заполняющая смысловые пропуски в тексте, заставляет предположить, что стиль Горького в этом рассказе ощущался им как ненормативный, слишком близко подходящий к границам «литературного», и требовал «выправления». Пыддер методически отказывается от эллиптичности: убирает многоточие в начале текста, заполняет недостающие, по его мнению, смысловые пропуски, а также добавляет ряд подробностей. Так, герой не просто «вытянул шею», а «вытянул шею вперед», кибитка не просто «выскочила из леса», а «выскочила из леса на полном ходу», а герой не просто оказался на опушке леса, но «sellega ühtlasi mulle lala, aga tumeda silmaringi avanud»538. Также в сцену внесен отсутствующий в оригинале динамизм: у Горького возок не «выскочил», а просто «выкатился».

Самое яркое в приведенном отрывке перевода – отказ от попытки перевести горьковский окказионализм «мармаладина» в функции обращения к лошади и полная утрата фонетических особенностей речи персонажа, произносящего это слово («а» вместо «е» и раскатистое «р», переданное дублированием согласной). Хотя тут, казалось бы, не должно было возникнуть чисто переводческих сложностей, поскольку узус такого употребления слова отсутствует как в русском, так и в эстонском языке, а следовательно, можно было бы ограничиться точным переводом лексемы с сохранением ее фонетических особенностей. В переводе это заменяется вполне нормативным tuline tõbras (горячая скотина), сильно снижающим речь персонажа и придающим ей просторечную окраску, в то время как в русской реплике есть неожиданная мягкость – и в самой лексеме, и в насмешливо-кокетливой манере ее произнесения (в следующей реплике продолжающий ругать лошадь герой будет говорить: «Я тебе пококетничаю!» – из чего видно, что он очеловечивает лошадь).

Мы подробно остановились на особенностях первого перевода Горького на эстонский не для того, чтобы перечислись его ошибки (национальная теория перевода, создавшая со временем определенные стандарты, начнет оформляться в Эстонии позднее, а в конце XIX века переводы на эстонский в целом больше похожи на переложения539), но для того, чтобы продемонстрировать, в каком направлении происходил сдвиг в восприятии Горького в читающей среде Эстонии начала века. Примечательно, что Андресен, впоследствии сам переводчик Горького, говоря об этом рассказе, ссылается на мнение критика А. Богдановича, который увидел в «Кирилке» новые черты таланта Горького, сближающие его с Глебом Успенским. Сближение Горького с демократической литературой предшествующего периода делало акцент на традиции, а не на новаторстве прозы Горького. И хотя «Критические заметки» Богдановича вышли только в апреле 1899 года, то есть не были известны Пыддеру в момент его работы над «Кирилкой», его перевод красноречиво свидетельствует о том, что Горький воспринимался им скорее как продолжатель традиций реалистической (демократической) литературы, чем как стилистический экспериментатор рубежа веков540. Об этом говорит стремление переводчика к нормативизации и огрублению, которые приводят к тому, что бóльшая часть стилистического своеобразия горьковской прозы в этом переложении оказывается утраченной. Вместе с тем даже по приведенным немногочисленным примерам видно, что (несмотря на доступность для образованной части населения Горького по-русски) перевод отдельных текстов способствовал присвоению наследия Горького эстонской культурой. Эта тенденция сохраняется вплоть до 1940-х годов, непродолжительное время соседствуя с описанным выше насильственным насаждением Горького. Следы этого видны в дневниках и письмах Альвер: хотя, как из них явствует, в первую очередь она берется за перевод ради заработка541, по-видимому, вполне осознавая одиозность переводимого автора, эта книга вызывает у нее вполне теплые чувства. «Детство» Горького напоминает ей собственное провинциальное детство, особенно же ее трогает образ бабушки542, который вызывает ностальгические ассоциации543.