Майя Кучерская – Творческое письмо в России. Сюжеты, подходы, проблемы (страница 43)

Что касается диккенсовских переводов Е. Л. Ланна (имена его соавторов Г. Г. Шпета и А. В. Кривцовой почти не упоминались), действительно, при всей своей точности, лишенных обаяния, то превращение первоначальной, 1934–1936 годов, их критики Кашкиным, вполне цеховой, профессиональной и во многом обоснованной496, в погромную в начале 1950-х было очевидным образом связано со стремлением кашкинок монополизировать как раз готовившееся к изданию новое 30-томное собрание сочинений Диккенса497. Попытка эта в основном не удалась, однако был задан вредный для отечественной критики перевода стиль резкого отрицания всякого «чужеязычия», очуждающего перевода.

Критика перевода байроновского «Дон Жуана» Г. А. Шенгели, вышедшего в 1947 году, была также явно мотивирована не переводоведческими, а политическими соображениями498: нацеленная на социальное уничтожение Шенгели, крупного поэта, стиховеда, переводчика, до войны влиятельнейшего руководителя переводческой секции Союза писателей и заведующего редакцией национальных литератур в Госиздате499, она была сфокусирована не на ключевом для перевода «Дон Жуана» решении передавать байроновский пятистопный ямб «функционально подобным» ему в русской поэзии шестистопником, а на том, что переводчик дал «искаженные образы Суворова и его солдат» [Кашкин 1951]. Разительно «странная» с точки зрения анализа перевода (Шенгели перевел Байрона предельно, буквально точно), она совершенно понятна как политическая, если рассматривать ее в контексте «глубокой партийной критики», которой было подвергнуто в опубликованной в «Правде» (2 июля 1951 года) статье «Против идеологических извращений в литературе» «идейно-порочное» стихотворение В. Сосюры «Люби Украину» и «порочные» его переводы А. Прокофьева и Н. Ушакова. Эта статья стала одной из основных тем, обсуждавшихся на Втором всесоюзном совещании переводчиков 1951 года (где был объявлен «реалистический перевод»): «порочность» стихотворения Сосюры заключалась в его национализме (автор любит только Украину, а не «нашу советскую родину»), а «порочность» переводчиков – как в том, что они выбрали для перевода такое стихотворение, так и в том, что вольно украсили его коммунистическими штампами. Переводчику предписывалось быть «таким же борцом за социалистический реализм, как оригинальный поэт, прозаик, драматург. Это значит, что переводчик должен обнаружить в оригинале его социальную сущность, его историческую обусловленность, его народные корни»500, более того, главное требование к переводчику – «высокой идейности» – накладывало на него парадоксальную «ответственность за содержание переводимого произведения»501. Иными словами, кашкинская критика Шенгели, мотивированная прежде всего задачей институциональной конкуренции, легитимировала в советском переводе идеологическую доместикацию даже классических произведений c точки зрения доступного «советскому переводчику» «социалистического, революционного миропонимания и мироощущения» [Кашкин 1955]. (При этом переводчик, если он не принадлежал к защищавшей его «обойме», мог в любой момент подвергнуться политической критике как за то, что выбрал не тот текст для перевода и перевел его точно (то есть «исказил образ»), так и за то, что придал русскому тексту необходимую идеологическую правоверность, то есть опять же «исказил» оригинал502.)

«Школа советского перевода», определяемая именем Кашкина, с ее базовыми чертами: «переводимость», «доступность», стилистическая и идеологическая доместикация (как аналоги «народности» и «простоты» в требовании к литературе), – в реальности, как представляется, определила не столько практику перевода (даже сами кашкинки, хорошие переводчицы, вряд ли руководствовались этими презумпциями) и даже не его теорию, где сильным противовесом «литературоведческому» «реалистическому переводу» была «лингвистическая» теория А. В. Федорова, представленная в его «Введении в теорию перевода» (1953), – но прежде всего в критике перевода и в изучении его истории, что оказалось особенно вредным для целей дидактики. Разительный пример искажения истории перевода – нормативная статья «Перевод художественный» в «Краткой литературной энциклопедии» (Т. 5. М., 1968. Стб. 662), написанная критиком из «кашкинской» обоймы П. М. Топером. В ней переводоведческая проблематика описывается как прежде всего «творческая» языком образных сравнений и «психологии творчества» (как будто собственно историко-филологический язык для этого еще не выработан и не был в полной мере представлен в фундаментальной статье «Перевод» в предыдущей «Литературной энциклопедии», написанной М. П. Алексеевым и А. А. Смирновым (1934, т. 8)). Изложение истории перевода резко сокращено и упрощено по сравнению со статьей Алексеева и Смирнова, а в советской части описано исключительно в «кашкинском» ретроспективном освещении:

…30-е гг. отмечены бурными переводческими спорами преимущественно вокруг «технологически точных» переводов из западноевропейской классики (Шекспир, Диккенс, Байрон, Шелли и др.) и обосновывающих их теорий «формальной точности» (Е. Ланн), «функционального подобия» (Г. Шенгели) и т. д. <…> Утверждение творческих принципов перевода шло в борьбе против «формализма» (выдвижения на первый план формы в ущерб содержанию) и «натурализма» в переводе (стремления передать как можно больше деталей без умения воспроизвести целое). В ходе полемики возникло выражение «реалистический перевод» (И. Кашкин называл его «удобным рабочим термином»); усилился интерес к традициям русской литературы в области П<еревода> х<удожественного>. Менялась и терминология: понятие «точность» как основной критерий качества перевода <…> все более вытеснялось выражениями «адекватный» и «полноценный» перевод. Ныне наиболее употребительным является традиционное для русской литературы более емкое понятие «верности» перевода [Топер 1968].

Топер задает однозначное аксиологическое противопоставление «ложных» переводческих подходов «формалистов» и «натуралистов» «верному» «реалистическому переводу» и отрицает весь фундаментальный опыт довоенных советских переводов западноевропейской классики – Шекспира (собрание сочинений под редакцией Шпета и Смирнова), Диккенса (переводы Шпета, Ланна и Кривцовой), Байрона (Шенгели, как известно, готовясь к переводу «Дон Жуана», перевел все поэмы Байрона). В их описании критик прибегает к намеренному смешению понятий (не говоря уже о постоянном приблизительном использовании понятий «формализм» и «натурализм»): выражение «формальная точность» не принадлежит Ланну, оно было приписано ему и пущено в оборот Кашкиным [Кашкин 1977, 377, 382, 386, 439]503; теория «функционального подобия» в 1930-е годы относилась исключительно к шенгелиевским переводам Байрона и не имела касательства к переводам Шекспира (под редакцией Смирнова и Шпета) и Шелли Верой Меркурьевой, которые были как раз принципиально эквиритмическими, как и к другим, тоже эквиритмическим, переводам Байрона – «Мистерий» Шпетом (1933) и «Дон Жуана» М. Кузминым (1935). Редуцировав и перепутав всю докашкинскую историю советского перевода, Топер создал в энциклопедической, то есть предположительно дающей нормативный вариант истории, статье ненадежный, в том числе для педагогических целей, текст.

Влияние «реалистического»/«советского» перевода и «обоймы» кашкинцев в издательствах и журналах, в критике и историографии перевода было так же и в том же роде неплодотворно для развития отечественного перевода, как «социалистический реализм» для литературы – и так же может быть предметом неангажированного анализа, включая изучение собственно переводов кашкинцев, не укладывающихся в ложе «реалистического перевода».

«Ленинградская школа перевода» – известное явление, скорее кружково-аксиологическое, чем методологическое, хотя основной формой ее социального бытования были семинары художественного перевода поэзии и прозы с английского, немецкого, французского, испанского, скандинавских языков при переводческой секции Ленинградского отделения Союза писателей. Семинарами руководили Б. Б. Вахтин, Т. Г. Гнедич, А. М. Косс, Э. Л. Линецкая, И. А. Лихачев, С. В. Петров, Т. И. Сильман, А. А. Смирнов, И. П. Стреблова, А. В. Федоров, Л. В. Хвостенко, М. А. Шерешевская, В. Е. Шор, А. А. Энгельке, Е. Г. Эткинд. Возникновение «ленинградской школы» можно отнести к середине 1950-х годов, когда вернулись из лагерей и ссылки и начали вести переводческие семинары Гнедич, Линецкая, Лихачев, Петров, Энгельке. Расцвет и большой общественный интерес к ней связаны с активной организационной, издательской, переводоведческой деятельностью Ефима Григорьевича Эткинда (1918–1999), который вел семинар немецкой прозы, открытый для слушателей, в течение почти пятнадцати лет выступал редактором устного переводческого альманаха «Впервые на русском языке» (1959–1973), занимался исследованием полузабытых в сталинские годы фактов истории и теории отечественного перевода504, деятельно участвовал в редколлегии выходивших в Москве сборников «Мастерство перевода» (1959–1968). Конец «ленинградской школы» как живого явления можно отнести к первой половине 1970-х годов (эмиграция Е. Г. Эткинда, Г. Г. Шмакова, И. А. Бродского и других) или, как считал также принадлежавший к ней поэт и переводчик Михаил Давидович Яснов (1946–2020), к середине 1990-х, когда ушли из жизни ее яркие представители.