Майя Кучерская – Творческое письмо в России. Сюжеты, подходы, проблемы (страница 34)

Во-вторых, хочется обратить внимание на это «по новому распоряжению хозяйки», сказанное как будто впроброс. Между 48-й страницей романа (посреди экспозиции, как уже говорилось), когда Нежданов впервые обедает с семьей, и страницей 186-й, в эпицентре конфликта, во время торжественного обеда, устроенного для Соломина, романист не упоминает ни единого приема пищи, а следовательно, читатель не знает, что «обычно» Нежданов сидит рядом с Марианной. Между этими страницами молодые люди полюбили друг друга, а из-за их несогласия с семьей возник конфликт, который, начиная с описываемого момента, примет угрожающий оборот. Либо у повествователя не было случая упомянуть об этой детали, – хотя кажется не вполне правомерным говорить об отсутствии случая что-то сделать у того, кто может создавать их по своему усмотрению, – либо он поступил так из экономии, о которой ему незачем отчитываться перед читателем. И поэтому «по новому распоряжению хозяйки» проводит тонкую границу между читателем и автором, линию, которую литературный критик, особенно француз425, не сможет преодолеть никакими усилиями; показатель всего того, что, не описывая, автор утаивает и сохраняет при себе так, чтобы никто не смог воспользоваться хоть каким-то правом на расспросы; теневая сторона, которой он правит последовательно и безраздельно, пусть даже так, как это происходит с патрунами у Берналь Диаса, становившимися, в силу плохо прописанных и еще хуже действующих распоряжений, управляющими территорий, которых сами не посещали и никогда не узнают; и даже когда речь не идет о повествователе, нельзя забывать, что хроника является не кратким изложением событий, но скорее результатом отбора и упорядочивания взятых из многослойного континуума действий, достаточных для понимания всего процесса. За этот двойной критерий отбора и достаточности может нести ответственность лишь тот, кто выяснил для себя, что равно как считать естественным совпадение с читателем относительно использования и функционирования всех слов в своем тексте (особенно это касается натурализма второй половины XIX века), автор так же может оставить при себе свое мнение и не объяснять свое творческое поведение в отношении всего, что может быть логически выведено, но не прописано; он прекрасно может на протяжении 140 страниц скрывать некое положение дел, – которое ничего особенного не добавило бы к описанию привычек и событий, происходящих в определенной сфере жизни, – до того момента, когда изменение этого положения не будет значить больше, чем его сохранение. Тогда он делает отступление и одним оборотом – «по новому распоряжению» – коротким жестом передает читателю знание, которое он хранил – по собственной воле или невольно, сознательно или бессознательно, как потенциальное или реальное – и скрывал его в течение всего предыдущего повествования. Читателю ничего не остается, кроме как довольствоваться этим достаточно прихотливым распределением повествовательного наследства, но, каким бы маловзыскательным и необстоятельным он ни был, то удивление, которое может вызвать у него почти незаметное «по новому распоряжению», послужит ему, чтобы раз и навсегда усвоить всю глубину абсолютного незнания, которое окружает то, что читатель якобы знает лучше автора; узреть тени, которые пролегают между тем, что повествователь осветил, и бесконечностью деталей, выведенных в неподвластные местному законодательству территории подразумеваемого, потому что не из ниоткуда он выцепил эти «новые распоряжения», благодаря которым перед ним предстал кусочек эфемерного и наполненного лакунами прошлого. Несколько месяцев назад я услышал, как знаменитый писатель обесценивает функцию критика: он уверял, что тот не может научить его ничему, чего бы он уже не знал, а заодно назвал критиков в целом «неудавшимися писателями». Это замечание показалось мне тогда несвоевременным и довольно надменным, хотя и не лишенным определенной логики, если принимать в расчет, что писателю, – как правило, обладателю ограниченного, но достаточного для его целей знания, которому незачем узнавать больше того объема, какой он сам себе назначает, – ни к чему поучения со стороны критики. И тем не менее, поразмыслив еще, я пришел к мысли о том, что самые талантливые авторы как раз могут и должны быть «неудавшимися критиками», если под критикой мы подразумеваем наиболее близкое к всеобъемлющему из всех возможных осмысление чужого литературного произведения. Человек, по-настоящему любящий литературное произведение (как и что угодно еще, включая женщину), понимает, что у него никогда не получится полностью его понять, что он всегда сможет вернуться к нему и обнаружить не замеченную ранее деталь, причем не всегда приятную, и что у его отношений с произведением нет конца; что претензия на знание предмета подобна вычурно разукрашенному свидетельству о наличии определенной умственной способности, предъявляемому в присутственных местах и служащему для подтверждения конкретными фактами пригодности кандидата; что это знание ограничивается не тем, что произведение как объект может предложить, но субъективной удовлетворенностью того, кто решает по каким-то причинам больше не предоставлять информацию или не увеличивать ее объем; и что в свете всего вышесказанного претендовать на знание литературного произведения оказывается столь же тщетным, как претендовать на проникновение в непостижимую природу человека или лошади. Эта радикальная нехватка знания превращается для ценителя литературы как в неисчерпаемый источник наслаждения, так и в причину тревоги, которая каким-то образом перерастает в страх или нетерпение, сколь бы лицемерным и слабым ни было желание понять произведение, и которая прекращается лишь при идеальном и абсолютном его постижении, столь близком к обладанию, эксклюзивным правам и чуть ли не авторству по отношению к объекту. Но если ни женщину, ни лошадь нельзя создать и присвоить себе интеллектуальным усилием – что заставляет мужчину искать удовлетворения в том, что ему больше по вкусу из того, что предоставляет природа, понимая, что его бесконечное стремление к обладанию в конце концов наткнется на сопротивление не поддающейся пониманию природы объекта, – то литературное произведение может стать таковым (созданным и постижимым. – А. Б.-С.), лишь только человек примется его писать. Таким образом, авторское творчество во многом становится разрешением (в тишине, в невысказанном) онтологической тайны, которую несет в себе любое чужое произведение, и сведением его загадок к мимолетным чувствам, к мелким деталям. Лишь творчество дает человеку абсолютную интеллектуальную власть, получаемую не столько за счет исследования предмета, сколько за счет занятия, которое унимает недовольство, приносит наибольшее удовлетворение, больше всего волнует и стимулирует. Поэтому осмелюсь утверждать, что творец оказывается таковым постольку, поскольку он является критиком, в самом широком смысле слова, преодолевающим невозможность понимания другого с помощью самовыражения.

Но вернемся к столу. Нет ничего удивительного в том, что именно наша страна представляет один из ярчайших примеров пренебрежения пространственным порядком. Я не знаю, в том ли проблема, что тенденции – снова – доходят до наших широт так поздно, что из них берутся последние модели, самые избитые техники, самые четкие формулы. Это пренебрежение оказывается тем более тлетворным, чем больше оно кажется уважением и стремлением к точности; когда, на первый взгляд, можно сказать об этом порядке (прибегнув к серьезным усилиям по реконструкции), что он недвусмысленно прописан.

Все сели за стол; заранее предназначены были лишь те стулья, что находились справа и слева от хозяев дома. Справа от доньи Руфины сел Рипамилан, а слева – судья, справа от маркиза – донья Петронила Риансарес, а слева – дон Виктор Кинтанар. Остальные же сели, кто куда захотел или смог. Пако – между Эдельмирой и Виситасьон; регентша – между Рипамиланом и доном Альваро, Обдулия – между судьей и Хоакином Оргасом, дон Сатурнино Бермудес – между доньей Петронилой и кпиланом Вегальяны. Слева от дона Виктора сидел Робусьян Сомоса, пышущий здоровьем врач высшего общества, у которого салфетка была повязана на шее забавным узелком426.

Тут не знаешь, что более достойно восхищения – порядок или путаница; это похоже на один из тестов, призванных быстро проверить способности кандидата к анализу и синтезу: «Жену фармацевта зовут Хосефа… коммивояжер не носит шляпу». Тургенев в последнем процитированном фрагменте ничего не сообщил о симметрии рассадки и установил порядок посредством некоего перифраза, но с экономией, удовлетворявшей его повествовательское достоинство; очевидно, чтобы перестраховаться и заранее предотвратить такой серьезный ляп, Кларин решил сделать абсолютно прозрачной основную рассадку по обеим сторонам стола с помощью этих странных «предназначенных стульев», придающих тексту налет сюрреализма (призма, сквозь которую нужно рассматривать все стоящие бытописательные романы). Бывают ли непредназначенные стулья? Стулья в себе, которые бы наконец решили столько проблем в расчетах Канта, если бы маркизы пригласили его на обед. И даже если бы таковые существовали, могли бы они находиться где-то еще, кроме как справа и слева от стола? Или маркизы ставили их друг на друга, как это бывает в кафе после закрытия? Понятно, что маркизы, следуя порядку рассадки у королевской четы, сидели во главе стола, а возле них, вне всякого сомнения, расположились Рипамилан, судья, донья Петронила Риансарес и дон Виктор Кинтанар. Но с того момента, как эти шестеро заняли свои места, можно сказать, что поезд идет под откос.