Майя Кучерская – Творческое письмо в России. Сюжеты, подходы, проблемы (страница 22)
В плане к книге Брюсов описывает не только суть, но и основную цель такого проекта: «В целом – хрестоматия всемирной поэзии, которая могла бы русского читателя ознакомить со всеми формами лирической поэзии…» В следующем фрагменте, однако, просветительская задача перемежается с художественной:
Моей задачей было именно дать собрание произведений
Безусловно, намечая столь амбициозный проект, Брюсов преследовал не только просветительскую или художественную цель. Основная его идея заключалась в обогащении собственного творчества новыми поэтическими приемами, что отражено в отмеченных задачах к сборнику: «перенять самую манеру поэтов», а также «трудность задачи: необходимость перевоплощаться». По сути дела, книга должна была стать результатом учебы у поэтов разных стран и эпох, плоды которой могут оценить и читатели. В плане к книге Брюсов прилежно отмечает, какими он обладает компетенциями, чтобы подойти к этому разноплановому материалу: перечисляет знание языков309 и аналогичные работы предшественников:
Предшественники: Гердер – Голоса народов (но только
Комментарии к каждому автору еще более конкретизируют задачу Брюсова: у Гердера мэтр находит ограниченность творческого диапазона рамками народного творчества и переводными текстами, в книге Гюго он видит больше академизма, чем поэзии, но наиболее симптоматичным оказывается замечание относительно «Зовов древности» Бальмонта. Брюсов внимательно следит за творчеством ближайшего коллеги, начинавшего литературную деятельность в один с ним период. К концу 1900-х в поэзии Бальмонта наметилась ярко выраженная тенденция к самоповторению310. Подчеркивая для себя однообразность Бальмонта, Брюсов стремится избежать ее в собственном творчестве.
Таким образом, стремившийся к систематичности во всем311, Брюсов еще в 1909 году начинает существенное преобразование собственной поэзии с масштабного изучения и освоения творческой манеры лирики нескольких десятков стран и эпох312. Безусловно, столь грандиозная задумка оказалась в итоге не под силу даже такому трудоголику, как Брюсов313. Однако на разных этапах этого мегапроекта появлялись меньшие по объему (и потому вполне осуществимые) проекты-сателлиты, которые дополняли масштабную идею мэтра по освоению мировой литературы и внедрению ее в собственную художественную систему. Подобную цель на более локальном материале русской поэзии XIX века преследует Брюсов в «Зеркале теней».
Примечательно, что металитературную сторону книги заметили и критики, но не попытались определить ее прагматику. Так, С. Городецкий среди достоинств сборника назвал «изящную архитектонику» и литературность книги314. Тесную связь с предыдущей поэтической традицией и метаописательность «Зеркала теней» отметил и В. Ходасевич, однако, упомянув об ученичестве поэта, критик посчитал, что этот период у Брюсова еще впереди315.
Основной вектор понимания брюсовского текста содержится уже в самом заглавии книги316 – «Зеркало теней». Этот символ анализируется в статье О. Ронена:
Образ зеркала теней есть не только обобщенная синекдоха предвиденья, связанная с обрядом гадания, но и конкретная метафора-загадка <…>. Название стихотворного сборника очень зыбко соотносится с поэтическим содержанием его. Однако сочетание темы «святого ремесла» с темой исторического припоминания и ожидания в «Зеркале теней» представляет собой текстуальное свидетельство в пользу того, что непосредственным подтекстом-источником для Брюсова послужили заключительные слова знаменитого рассуждения «В защиту поэзии» Шелли: <…> «Поэты <…> – это стекла зеркал, отражающих гигантские тени, которые грядущее, приближаясь, бросает на настоящее»317.
«Зеркало теней» – это первый поэтический сборник, где лидер символизма так настойчиво акцентирует связь собственной лирики с русской поэтической традицией XIX века. Это проявляется уже в заглавиях разделов, отсылающих к текстам поэтов-предшественников318, а также в ряде эпиграфов и реминисценций. Таким образом реализуется описательная, металитературная тема. Как продемонстрировал О. Ронен, заглавие сборника («Зеркало теней») является метафорой поэта. Скрыто ссылаясь на Шелли, Брюсов показывает, что эта метафора относится не только к нему как автору книги стихов, но и к целому ряду русских поэтов XIX века, подготовивших в своем творчестве появление символизма. К числу этих поэтов относятся Пушкин, Вяземский, Баратынский, Лермонтов, Тютчев, Фет, К. Павлова. Заметим, что творчество отмеченных автором поэтов неоднократно становилось предметом его разысканий не только как критика, но и как историка литературы319.
Заглавия разделов, и в особенности эпиграфы к ним, эксплицируют актуальную для русского символизма тематику русских поэтов XIX века. Так, например, эпиграф «Зову властительные тени» из стихотворения А. Фета «Сонет» («Когда от хмеля преступлений…», 1866) инициирует автометаописательный раздел «Властительные тени». В своем стихотворении Фет, противопоставляя поэта толпе, показывает, как в моменты внутреннего напряжения и тревоги лирический герой обращается к «наставникам», то есть к авторитетным для него предшественникам, и находит в этом успокоение:
Брюсов, в свою очередь, продолжает фетовскую тему и, описывая исторических, библейских или литературных персонажей (Моисей, Александр Македонский, Христос, Фауст и т. д.), сопоставляет их биографии с судьбой «я-поэта», моделируя разные версии исхода творческого пути лирического героя: от пророков до преступников320. Вместе с тем текст Фета, безусловно, внимательно отрефлексированный Брюсовым, еще раз имплицитно подчеркивает идею учебы у предшественников.
Обращаясь к поэтам прошлого века в «Зеркале теней», Брюсов находит темы, близкие не только символистам в целом, но и собственному творчеству. Так, эпиграф к разделу «Неизъяснимы наслажденья» («Все, все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья») взят из пушкинской «маленькой трагедии» «Пир во время чумы» (песня Вальсингама, так называемый «Гимн во имя чумы»). Избирательность отражается уже в эпиграфе раздела, поскольку тему наслаждения перед лицом гибели в «Гимне чуме» Брюсов, безусловно, считает декадентской. В своем цикле он разделяет и сужает диапазон темы наслаждения до эротической темы («Le paradis artificiel», «В пустынях») и собственно темы наслаждения гибелью («Демон самоубийства», «На пляже», «Офелия»). У Пушкина же преобладает жизнеутверждающий пафос и под наслаждениями подразумеваются и приключения, и «упоение в бою», и звон бокалов, и «дыхание девы-розы». Как указывает В. Вацуро, «Пир во время чумы» наряду с несколькими другими текстами поэта («Египетские ночи», «В начале жизни школу помню я…», «Не дай мне Бог сойти с ума…») Брюсов считал произведениями, предвосхитившими символистскую поэтику321. В статье «Священная жертва» (1905) поэт заметил:
<…> Пушкин делил свои переживания на «откровения преисподней» и на «небесные мечты». Лишь в таких случайных для Пушкина созданиях, как «Гимн в честь чумы» <…> сохранены нам намеки на ночную сторону его души322.
Как показал Вацуро, брюсовский анализ поэтического наследия Пушкина остается по преимуществу «литературной декларацией символизма»323. Таким образом, в отличие от «Снов человечества», здесь Брюсов не стремится перевоплотиться всецело в поэта, эпиграф из которого берет для своего раздела324, но внимательно прочерчивает линии тематической, а иногда и образной преемственности, чтобы обогатить свое творчество именами ведущих поэтов предыдущего столетия. Тем самым поставленная в антологии задача продолжает реализовываться: художественный мир брюсовского творчества расширяется, только не за счет стран и эпох, а благодаря «освоенным» именам предшественников.
Раздел «Неизъяснимы наслажденья» не ограничивается диалогом с Пушкиным. Стихотворение «Демон самоубийства» (1910) предваряет эпиграф из тютчевских325 «Близнецов» («Есть близнецы – для земнородных…», 1849). Тютчев подчеркивал силу искушения, которое человеку приходится преодолевать, и зыбкую грань, отделяющую жизнь от смерти:
Тема самоубийства раскрывается и в тексте Брюсова. Как и в случае с Пушкиным, автор ограничивает тематику исходного текста, снова концентрируясь на популярной в литературе начала ХX века теме наслаждения гибелью:
Вместе с тем в тексте проявляются и трагические мотивы, усиливающиеся в других стихотворениях раздела и книги в целом. Так, тема смерти становится одной из центральных в разделе (см., например, стихотворение «Офелия», 1911).