Майя Фабер – Симбиоз. Моя чужая вина (страница 19)
— Они вычеркнули тебя без последнего свидетельского слова.
— Что это значит?
— Что отречение можно оспорить.
Элина застыла.
— Вернуть меня в род?
— Формально — да.
— Нет.
Слово вышло слишком быстро.
Артарион прищурился.
— Ты даже не подумала.
— Я подумала достаточно за двадцать два года.
— Оспорить не значит вернуться.
— Для них значит. Для суда значит. Для всех, кто будет произносить моё имя с их фамилией, значит. Я не хочу, чтобы меня снова записали в дом, который сумел выкинуть меня за одну ночь.
— Даже если это вернёт тебе защиту?
— Их защита похожа на клетку с красивой дверцей. Спасибо, я уже видела внутреннюю отделку.
Артарион опёрся локтем о стол.
— Упрямство.
— Вы тоже повторяетесь.
— Я пытаюсь понять, где у тебя страх, а где решение.
— А зачем вам различать?
— Страхом удобно управлять. Решение приходится уважать.
Она не сразу ответила.
За окном во дворе кто-то крикнул, засмеялся ребёнок, ударил молоток. Жизнь за стенами этого зала не ждала, пока Элина соберёт себя из обломков.
— Тогда уважайте, — сказала она. — Я не вернусь к Рэйсам как дочь. Даже если закон сможет стереть черту. Даже если отец вдруг решит, что был неправ. Даже если Дамиан приползёт с кольцом и красивыми словами.
— Он приползёт?
— Не знаю.
— Если у тебя действительно Пепельная память, то да. Приползёт. Или придёт с цепью. Зависит от того, кто первым объяснит ему твою цену.
Элина медленно выпрямилась.
— Вот мы и дошли до цены.
Артарион посмотрел на её ладонь.
— Твоя сила нарушает то, на чём стоит родовое право.
— Я не умею ею пользоваться.
— Это неважно для тех, кто боится её существования.
— А для вас?
— Для меня важно, научишься ли ты раньше, чем тебя попытаются забрать.
— Забрать куда?
Артарион поднял расколотую пластину.
— Орден Чистой Крови.
Название легло на стол тяжёлым предметом.
Элина слышала его раньше. Не официально. Не на уроках истории. Так говорили горничные, когда думали, что господа не слушают. Так шептались у кухонной лестницы после исчезновения одной прачки, у которой родился ребёнок с неправильным знаком на коже. Орден был не сказкой и не законом. Он был тем, что приходит, когда закон не хочет пачкать руки.
— Они настоящие, — сказала она.
— Более настоящие, чем многие короны.
— И что им нужно от меня?
— Пока — узнать, что ты такое.
— Я человек.
— Для них это не ответ. У них вообще плохо с этим словом.
— А для вас?
Артарион не отвёл взгляда.
— Для меня ты человек, рядом с которым проснулся знак, способный снять с меня смертельное проклятие или добить быстрее. Человек, которого уже попытались обвинить, вычеркнуть и оставить на дороге, где ждали люди Ордена. Человек, который сейчас имеет право не доверять мне ни в одном слове.
Элина молчала.
Он сказал это ровно. Без украшений. Без попытки выглядеть лучше.
И от этой честности становилось не легче, а сложнее.
— Вы хотите, чтобы я помогла вам жить, — произнесла она.
— Да.
— А если откажусь?
— Дам тебе комнату до первой безопасной дороги. Деньги. Документы на новое имя. Мира будет ругаться, но соберёт лекарства.
— И отпустите?
— Да.
Она ждала продолжения. Условия. Угрозы. “Но помни”. “Но за тобой придут”. “Но ты пожалеешь”.
Артарион ничего не добавил.
Элина медленно сжала пальцы на краю стола.
— Почему?
— Потому что иначе я ничем не лучше тех, кто вычеркнул тебя за несогласие портить им праздник.
Она посмотрела на него внимательнее.
Усталость у его глаз была не только от бессонной ночи. Слишком старая для этого. На шее, у края ворота, проступала тёмная жилка — не кровь, не тень, а тонкий след под кожей, похожий на трещину. Он заметил её взгляд и застегнул ворот выше.