Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 86)
— Что за странная конура! — сказал он. — Она похожа на каюту или на тюремную камеру!
Однако замеченные им изображения святого, кресты и всевозможные образки навели его на другую мысль.
— Это, должно быть, древний монастырь, — сказал он себе, — я слышал, что в Мексике выбирали в прежние времена самые недоступные места для постройки монастырей. Есть ли еще здесь монахи? — подумал он, вспомнив встреченных им накануне двух людей в монашеском облачении. — Во всяком случае, — думал он, — странно, что капитан может быть настоятелем монастыря. Но если члены этой обители согласятся приютить нас, я буду им более чем благодарен.
Он растянулся снова на своем ложе, обводя комнату глазами. На белых, оштукатуренных стенах виднелись кое-где плесень и длинные желтые потеки, указывавшие на сырость, одним словом, если это и был монастырь, то время его процветания, очевидно, давно прошло.
Предаваясь этим размышления, Керней вдруг заметил, что кто-то стоит в полуоткрытых дверях комнаты. Повернув к нему голову, он видит человека, одетого в длинную рясу, в сандалиях на ногах, его голый череп чуть окаймлен бахромкой волос, четки, распятие, клубок — все указывает на его принадлежность к монашеству.
— Я пришел узнать, как сын мой провел ночь, — сказал монах, заметив, что Керней не спит. — Надеюсь, что свежий горный воздух, так отличающийся от того которым вам приходилось дышать столько времени, способствовал ему?
— Да, — ответил ирландец, — я спал превосходно, не запомню даже, когда я так хорошо спал. Но где ж…
Он встал с постели и начал рассматривать монаха. Узнав его, он так поразился, что не мог продолжать говорить. Однако Керней не ошибался, это тот самый человек, с которым он провел столько печальных дней в близком общении.
— Ах, это дон Руперто Ривас! — вскричал Керней совсем другим тоном.
— Я самый, сын мой, — ответил монах с тем же смиренным видом.
Керней, разразившись смехом, воскликнул:
— Вот уж в ком я никогда не заподозрил бы монаха.
— Ах, дон Флоранс, в Мексике нам приходилось иметь по нескольку тетив для лука и не одну крышу, под которой мы могли бы укрыться. Вчера я был таким же узником, как вы, а сегодня вы видите меня настоятелем монастыря. Впрочем, прошу извинения, я забываю обязанности хозяина. Вы, должно быть, страшно голодны, и, кроме того, вам не помешает заняться туалетом. Грегорио, — позвал он дворецкого, — все ли вы приготовили? Есть ли в уборной свежая вода и чистое белье? Проводите туда сеньора и предложите ему свои услуги, я попрошу вас только не очень мешкать с завтраком, так как братья не любят ждать. Hasa luego[14].
Произнеся это короткое приветствие он ушел, оставив Кернея с дворецким, который повел его в комнату, где находились умывальник, полотенца и другие принадлежности для умывания. Все было очень просто, но показалось роскошью Кернею, лишенному столько времени всего необходимого. Надев костюм ранчеро, поданный ему дворецким, он последовал за ним в столовую.
Идя по коридору, он уже издали услыхал шум голосов. Ривас предупредил Кернея, что тот увидит многочисленное общество. Действительно, в трапезной было человек тридцать, одетых в монашеские рясы.
Посреди большой комнаты стоял длинный стол, окруженный скамьями и стульями. По расставленным в беспорядке бутылкам, стаканам можно было догадаться, что трапеза, служившая и завтраком, и обедом (так как было позже одиннадцати часов), подходила к концу.
Молодые индейцы, одетые немонахами, ставили на стол блюда, которые подымались и спускались через трап, сообщавшийся с кухней, откуда шел очень аппетитный запах. Керней сейчас же все заметил. За столом сидели группами, самая многочисленная собралась около человека громадного роста. Это был Крис Рок, имевший, по-видимому, большой успех среди своих новых знакомых; по их оживленным и насмешливым лицам видно было, что они заставили его разговориться.
Но Керней был вполне уверен в своем старом друге. В то время как он удивлялся веселому выражению лиц, выражению, не особенно подходившему к рясам, в комнату вошел настоятель представивший Кернея братьям.
— Hermanos, — сказал он, — это сеньор дон Флоранс, нуждающийся в гостеприимстве монастыря.
Все встали, протягивая ему руку. Однако нельзя было терять времени на любезности. Новые блюда, поставленные на стол, привлекли внимание братии. Настоятель, сев посередине, посадил Кернея около себя. Соседом Криса Рока был монах, по-видимому, одного из начальствующих лиц в монастыре.
Хрусталь и столовое белье были не особенно тонки, но зато яства не оставляли желать ничего лучшего. Мексиканская кухня — лучшая во всем мире, она превосходит древнюю испанскую, основу современной французской кухни, этим превосходством она обязана, впрочем, многим туземным произведениям. Монахи любили, по-видимому, хорошо поесть, так как блюдо следовало за блюдом. Некоторые блюда Кернею приходилось есть первый раз в жизни.
Теперь он понял, почему остатки обеда составили им накануне такой плотный ужин. Что касается вин, то они отличались и качеством, и количеством.
Некоторые мнения, высказанные монахами, поразили его. Но каково же было его удивление, когда в конце завтрака Ривас провозгласил, стоя со стаканом в руке: «Patria у Libertad!», подхваченное всеми присутствующими.
Отечество и свобода! Воодушевление, вызванное этими словами, казалось здесь еще более странным, чем сами слова.
Глава XLIII
КТО ОНИ?
Когда завтрак был окончен, братья встали все разом и покинули трапезу. Некоторые разошлись по своим кельям, другие сели на скамьи перед домом и закурили папиросы. Настоятель, ссылаясь на спешные дела, попрощался со своими гостями и удалился. Керней и Рок могли, наконец, поговорить друг с другом.
Не желая, чтобы братья могли их слышать, они сошли на аллею, когда-то, вероятно, усыпанную песком, теперь же заросшую мхом и травой. Ветви деревьев, сплетаясь вверху, защищали гуляющих от слишком яркого солнца. Пройдя сотню шагов, беглецы очутились опять под открытым небом. Здесь они заметили, что стоят на краю обрыва или пропасти, служащей границей площадки, на которой был воздвигнут монастырь. Отсюда их взору представился самый красивый ландшафт, какой только мог видеть человеческий глаз.
Но красота природы их мало трогала, и, бросив беглый взгляд на чудную картину, они повернулись к ней спиной и сели друг против друга. Эта площадка была, вероятно, любимым местом прогулки монахов, судя по расставленным здесь скамейкам.
— Ну, Крис, старый товарищ, — начал Керней, — немало мы пережили за эти сутки! Что вы думаете о наших новых знакомых?
— Капитан, вы мне предлагаете настоящую загадку!
— В самом ли деле они монахи?
— Не сумею вам сказать. Да и что меня спрашивать? Я никогда не видел монахов до моего посещения с вами Мексики. В Сан-Антонио, в Техасе, может быть, и было их несколько, но я могу судить о них только понаслышке и, признаться, склонен думать, что здесь нет ни одного монаха.
— Неужели же это попросту разбойники?
— А кто же знает? Ривас ведь слывет атаманом сальтеадоров, то есть разбойников. Но я сильно сомневаюсь в этом. Каково ваше мнение?
— Меня бы это сильно удивило, — ответил Керней, — мне он кажется, напротив, высокопорядочным человеком. Он был офицером и имеет чин капитана.
— Я этому охотно верю, но не надо забывать, что по всему течению Рио-Гранде есть много мексиканских офицеров, которые были грабителями, начиная с поручиков и кончая генералами. Из полковников назовем хотя бы Чаперраля, известного своими разбоями и убийствами. А Санта-Анна, кто же он, если не разбойник? Звание офицера не гарантия честности. Во время революции офицеры в этой стране становятся бандитами и наоборот.
— А если это разбойники, что же нам тогда делать?
— Зачем разбираться, когда у нас нет выбора? Мы во власти наших хозяев, и, кто бы они ни были, мы в настоящее время только у них можем найти приют и покровительство, чем мы уже и воспользовались.
Керней молчал, обдумывая слова техасца, вспоминая все, что он слышал о Ривасе, сопоставляя с этим его действия и надеясь таким образом разрешить интересовавшую его загадку.
— Если мы попали в притон бандитов, — сказал он наконец, — придется перенести все последствия. Они захотят, чтобы мы примкнули к их шайке, а это будет очень неприятно.
— Конечно, капитан, что может быть неприятнее для честного человека? Но если к этому он принуждается силой, тогда совсем другое дело. К тому же в Мексике ведь не то, что в Техасе или в Соединенных Штатах. Если к воровству не присоединяется жестокость, то оно не считается у них бесчестьем. Я слышал раз, как один мексиканец уверял, что разбойник с большой дороги ничем не хуже, чем государственные деятели и законодатели, обворовывающие страну. Во всяком случае, — продолжал он, — я ничего не утверждаю, я столько же считаю их бандитами, сколько и монахами. Могу только сказать, что эти симпатичнейшие люди, каких я когда-либо встречал, и мне не верится, чтобы они принудили нас к бесчестным поступкам. Будем же относиться к ним с уважением, пока не получим доказательств, что они недостойны его. Тогда мы поступим с ними по заслугам.
— Если это нам удастся, — заметил Керней, — впрочем, займемся лучше настоящим… Что предпринять?