Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 88)
— Да, желаю, — ответил Керней решительно.
Колебания были излишни. Взятый в плен врагами, оценившими его голову, он мог спастись, присоединившись лишь к Ривасу и его друзьям, кто бы они ни были: революционеры или просто воры.
— Да, дон Руперто, — прибавил он, — если вы находите меня достойным принадлежать к вашей партии, я с радостью приму ваше предложение.
— А товарищ ваш какого об этом мнения?
— О, я в нем уверен так же, как в себе.
Керней подозвал техасца, который, не понимая их разговора, отошел было в сторону.
— Это совсем не воры, Крис, — сказал он ему по-английски.
— Тем лучше, я, впрочем, и не думал, чтобы они были ворами или монахами. А кто же они такие, капитан?
— То же, что и вы, — патриоты, сражавшиеся за свою страну и потерпевшие поражение. Вот почему они и скрываются здесь.
— Они враги Санта-Анны?
— Да, побежденные враги, они замышляют, однако, скорое восстание и просят нашего содействия. Что вы об этом скажете?
— Что за вопрос, капитан! Я готов идти с ними когда угодно. Будь они разбойники, я все равно последовал бы за ними. Итак, это решено. Я бы не согласился идти в монахи, но, раз люди идут сражаться за свободу, Крис Рок от них не отстанет. Вы можете уверить их в этом.
— Он согласен, — сказал Керней Ривасу, — и мы оба счастливы иметь такого начальника, как вы.
— Mil gracias, сеньор! Мы должны считать за честь иметь в своей среде людей такой испытанной храбрости, как ваша. Теперь могу ли просить вас надеть нашу одежду? Это необходимая предосторожность. Вы найдете ваше облачение уже готовым; я дал по этому поводу распоряжение Грегорио, так как был вполне уверен в вас.
— Сколько превращений со времени отъезда из Нового Орлеана! — вскричал Крис Рок. — Я в одежде монаха!.. Если я не могу быть самым ревностным монахом, то буду по крайней мере самым долговязым!
Глава XLVI
САН-АВГУСТИН
Одна из красивейших деревень долины Мексики, без сомнения, Сан-Августин-де-Лас-Куевас — Тлалпам, как ее называли туземцы-ацтеки из-за многочисленных пещер вокруг деревни, находящейся в двенадцати милях от столицы по дороге в Акапулько.
Сан-Августин пользуется некоторыми особыми привилегиями. Кроме городского судьи там есть муниципальный совет и альгвасилы, или полицейские. Главные начальствующие лица принадлежат по большей части к чистейшей испанской расе — «gent de Razon», как они себя называют, хотя большинство из них метисы. К этой же группе относятся и крупные коммерсанты, все же остальное население состоит исключительно из туземцев с бронзовым цветом лица. В известную часть года, однако, здесь появляется большое число бледнолицых. Это бывает на масленице.
В то время как улицы Сан-Августина полны пешеходов, вереница экипажей и всадников движется по дороге между селением и столицей.
В продолжение целой недели масленицы полгорода предается игре. В этом мексиканском Монако идет крупная игра, для играющих раскинуты обширные палатки. В этой карточной игре, называемой «monte», принимают участие самые разнообразные партнеры. За одним и тем же столом можно видеть и офицеров, и генералов, и полковников, и сержантов. Сенаторы, министры, иногда и сам глава государства пытают счастье рядом с нищими и сальтеадорами. Даже женщины высшего круга с изысканными манерами не пренебрегают сделать свои ставки на зеленом поле рядом с босоногими деревенскими девушками и франтихами сомнительной репутации.
Однако это увлечение игрой длится лишь несколько дней, по окончании масленичной недели никто и не говорит более о «monte». Палатки снимаются, игроки всех сословий возвращаются по домам, и деревенька погружается в невозмутимую тишину до следующего карнавала.
Сан-Августин, однако, и в своем обыденном виде представляет очень любопытное местечко благодаря своему положению и живописному виду.
Кроме его коренных жителей, в нем есть и наезжие, так называемые «ricos», любящие проводить иногда время за городом, на своих дачах — casas de campo. Здесь поместий, конечно, меньше, чем в Сан-Антеле и Такубайи. Тлалпам более удален от города, но и в его окрестностях находится несколько богатых вилл, принадлежащих знатным вельможам.
Одна из них составляет собственность дона Вальверде. Это любимое место отдыха министра, куда он любит приезжать в свободное время. После описанных нами происшествий он поспешил удалиться в свою виллу вместе с дочерью и графиней Альмонте. Читателю, однако, неизвестно, сколько испытаний пришлось перенести этим трем лицам с тех пор, как мы с ними расстались. По «делу Калье-де-Платерос» было назначено следствие, которое, однако, по желанию Санта-Анны велось секретно, не становясь достоянием гласности.
Благодаря преданности Хосе, лгавшего с удивительным искусством, заинтересованные лица оказались вне подозрений. Дон Игнацио немало способствовал этому, согласясь, со своей стороны, покривить душой.
Для этого дочери пришлось ему все рассказать. Впрочем, обе девушки заставили дона Игнацио решиться на ложь ввиду опасности, угрожавшей обеим сеньоритам, и симпатии к тому, для кого рисковала его дочь.
Таким образом подозрения Санта-Анны и полковника были на этот раз опровергнуты. Им пришлось также отложить надежду захватить беглецов. Самые тщательные поиски в Педрегале не привели ни к чему. Тогда были обысканы деревни, долины, ближайшие горы, но без малейшего результата.
Мало-помалу жажда мести у Санта-Анны начала ослабевать, уступив место беспокойству по поводу слухов о готовящемся восстании. Все мысли его были заняты этой угрозой. Каждую минуту ему чудились крики: «Patria у Libertad!»
Скоро никто уже и не думал о происшествии в Калье-де-Платерос. На другой день после бегства арестантов был помещен полный отчет о случившемся во всех столичных газетах, а через неделю никто уже не вспоминал об этом, кроме близко заинтересованных лиц. Вот как сменяются, проходят и забываются события в Мексике!
Глава XLVII
НА УТЕСЕ
Керней и Крис Рок нисколько не интересовались тем, что сталось с карликом. Техасец не имел ни малейшего желания видеть этого урода, он был уверен, что того заперли где-нибудь в монастыре.
На самом деле карлик был не только заперт, но держался на цепи, конец которой, надетый на железное кольцо, был, в свою очередь, на замке. Помещение в котором он находился, напоминало Аккордадскую камеру, по всей вероятности, здесь сиживал некогда не один монах, отбывая наказание за какое-нибудь нарушение устава. Будет, понятно, излишним говорить, почему карлик был помещен в камеру. Дон Руперто прекрасно понимал, что, дав ему свободу, он рисковал лишиться своей.
Через несколько дней карлику позволено было выходить на пару часов из камеры, затем он выпросил позволение у дворецкого проводить некоторое время в кухне, где ему приходилось, однако, выслушивать немало насмешек от прислуги.
Он выносил все с таким терпением, какого нельзя было заподозрить у него в Аккордаде. Грегорио стал, наконец, смотреть на него как на принадлежащего к служебному персоналу монастыря, продолжая, однако, сажать его на ночь на цепь и запирать на ключ. Карлик не переставал жаловаться на это каждый вечер, повторяя дворецкому:
— Это так неудобно, так тяжело! Я не могу повернуться в кровати. И зачем держать меня на цепи? Неужели вы думаете, что я захочу убежать? Мне здесь слишком хорошо, чтобы менять жизнь или рисковать попасть снова в Аккордаду. О нет, сеньор, вам нечего бояться. Я желал бы только, чтобы вы меня избавили от этой ужасной цепи. Добрый дон Грегорио, позвольте мне только эту ночь провести без цепи, завтра, если захотите, наденьте ее опять на меня, и я ни слова не скажу, клянусь вам!
Эта сцена происходила каждый вечер. Однажды карлик, бывший когда-то сапожником, починил дворецкому сапоги, последний решился в виде вознаграждения освободить его на ночь от цепи.
— Как вы добры, дон Грегорио, — сказал карлик, — как я буду сегодня хорошо спать! Прежде чем заснуть, я помолюсь за вас. Спокойной ночи!
Хотя ночь была лунная, в камере было так темно, что дворецкий не заметил злорадного выражения лица карлика, в противном случае он немедленно посадил бы его снова на цепь.
— Если мне удастся отсюда выбраться, — сказал себе карлик по уходе дворецкого, — моя жизнь спасена и состояние обеспечено. Мне откроются все блага жизни, и вместо того, чтобы запереть меня в тюрьму, мне даруют свободу и кошелек золота в придачу. Эх, хорошо бы, черт возьми!
Он подошел к двери и прислушался, до него донесся шум оживленных голосов. Монахи ужинали, не думая о нем.
— Какое, однако, счастье, что меня приковали к великану, притащившему меня сюда! И сыграю же я с ними шутку! Однако посмотрим, можно ли отсюда выйти.
Отойдя от дверей, он пробрался к окну и сообразил, насколько оно отстоит от земли. Окно без стекол было загорожено железным прутом.
Если не вынуть его, карлику не пролезть в окно. Имея, однако, пилу, которую ему удалось утащить и спрягать, карлик мог надеяться преодолеть это препятствие. Сначала он захотел получить представление об окружающей его местности. Просунув голову в окно, он убедился, что оно приходилось как раз над небольшим уступом скалы, откуда легко было спуститься на землю. Но как добраться до него?
У карлика все было обдумано заранее. Не теряя ни минуты, он вытащил из-под матраса пилу и принялся за дело, не торопясь и стараясь не шуметь. Ведь все равно, пока все монахи не лягут спать, ему нельзя будет убежать.