Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 8)
Закончив свою маленькую напутственную речь, капитан круто повернулся и ушел. Он находил нужным, чтобы подчиненные на свободе обдумали его советы. Но им было не до того. Они, как школьники, радовались желанному отпуску. Гичку уже спустили на воду; матросы рассаживались по местам. Лейтенант и мичман опрометью бросились в каюты и занялись приведением в порядок своих туалетов. Им хотелось предстать перед красавицами в полном блеске. Критические взгляды молоденьких испанских сеньорит пугали их гораздо больше, чем залпы неприятельской батареи. Тщательно одевшись, они спустились в гичку. Кроуджер приказал отчаливать.
Несколько мгновений спустя легкая гичка уже скользила по гладкой поверхности залива. Она держала курс не к пристани, а к южному берегу, на котором были расположены городские предместья, в ту сторону, где неподалеку от маяка виднелся роскошный дом дона Грегорио Монтихо.
Глава VI
ДВЕ ИСПАНСКИЕ СЕНЬОРИТЫ
Дон Грегорио Монтихо, чистокровный испанец, поселился в конце тридцатых годов прошлого столетия в Мексике и оттуда переехал в верхнюю Калифорнию; обосновавшись на берегу залива Сан-Франциско, он сделался скотоводом. В ту пору большинство калифорнийцев занимались разведением скота.
О том, что дела дона Грегорио шли блестяще, свидетельствовали размеры его владений. Они простирались на несколько миль вдоль берега и на такое же расстояние в глубь страны. Табун в тысячу голов лошадей и стадо из десяти тысяч голов рогатого скота паслись на роскошных пастбищах.
Гасиенда дона Грегорио стояла на вершине холма, возвышавшегося над заливом и как бы замыкавшего невысокую гряду, которая тянулась перпендикулярно берегу и, постепенно понижаясь, сливалась с длинной песчаной косой. Между берегом и усадьбой проходила большая дорога.
Дом богатого гасиендадо, массивное четырехугольное здание, построенное в том ложномавританском стиле, который завезли с собой в Новую Испанию конкистадоры, состоял лишь из одного этажа. Плоская крыша его представляла собою террасу, обнесенную изящной балюстрадой. Во внутренний двор можно было попасть через ворота, проделанные в главном фасаде. Ворота эти отличались такими размерами, что в них могла бы свободно въехать даже карета сэра Чарльза Грандиссона.
Вокруг калифорнийских гасиенд почти никогда не бывает садов. Большей частью они окружены со всех сторон простым плетнем и рядом коралей для скота, обыкновенно устраиваемых позади дома. В этом смысле гасиенда дона Грегорио Монтихо была приятным исключением из общего правила. Его дом защищала от нескромных глаз каменная ограда. Главные ворота выходили на большую дорогу. От ворот к дому вела широкая, совершенно прямая аллея, посыпанная толчеными, ослепительно белыми морскими раковинами. По обеим сторонам этой аллеи возвышались чрезвычайно декоративные, вечнозеленые растения. Несколько клумб с местными цветами и десятка три персиковых деревьев указывали на то, что хозяин делал кое-какие попытки устроить вокруг своего жилища настоящий сад.
Ознакомившись с внешним видом и внутренним устройством гасиенды дона Грегорио, а также с размерами его владений, вы, наверное, решили бы, что этот человек нажил в Америке большое состояние. И вы не ошиблись бы. Дон Грегорио действительно сделался богачом. Надо, впрочем, сказать, что из Старого Света в Новый он приехал не с пустыми руками. У него было с собой довольно много денег, благодаря которым ему удалось сразу купить большой участок земли и изрядное количество скота. Дон Грегорио не принадлежал к числу нищих авантюристов. Это был спесивый и надменный бискайский гидальго, гордившийся тем, что предки его сражались когда-то бок о бок с Сидом.
Вместе с крупной суммой денег он привез с собой в Калифорнию жену (тоже уроженку Бискайи) и крошку-дочь. Жена его скоро умерла. В надгробной надписи на одном из памятников, затерявшемся между могил старого кладбища миссии Долорес, увековечены ее добродетели.
Несколько лет спустя маленькая семья дона Грегорио неожиданно увеличилась. В нее вошла его внучка, бывшая всего на один год моложе осиротевшей Кармен. Девочки выросли вместе и одновременно превратились в цветущих и красивых девушек. Нужно ли говорить о том, что именно эти две юные сеньориты, одна из которых приходилось другой теткой, завоевали сердца двух юных моряков — Эдуарда Кроуджера и Вилли Кедуолладера.
Прежде чем приступить к описанию встречи влюбленных, необходимо сказать хоть несколько слов о наружности прелестных сеньорит. Несмотря на близкое родство и незначительную разницу в возрасте, у них было весьма мало общего. Человек, только что познакомившийся с ними, с трудом поверил бы, что они связаны узами крови.
В жилах тетки, доньи Кармен, текла чистейшая кровь басков. И отец ее и мать были родом из одной провинции. От них она унаследовала золотистые волосы, которыми так пылко восхищался молодой английский лейтенант, и голубовато-серые глаза, свойственные кельтам. Нежное лицо очаровательной испанки всегда светилось радостью и весельем. Лукавая улыбка ее казалась неотразимо кокетливой. Бискайскому происхождению она была обязана прекрасной, гибкой и в то же время пышной фигурой, полной женственности и грации. Кармен очень походила на свою покойную мать, но была еще красивее ее. Громадную роль тут сыграл благодатный климат Калифорнии. Ласковое дыхание Южного моря способствует развитию женской красоты не меньше, чем нежные ветры Тосканы и Леванта.
Не буду описывать во всех подробностях наружность Кармен Монтихо. На это пришлось бы употребить по меньшей мере целую главу. Достаточно сказать, что все считали эту девушку красавицей, что многие обитатели Сан-Франциско согласились бы пожертвовать для нее жизнью, что некоторые жаждали подвигов, которые вызвали бы улыбку на ее лице, и что ни один молодой калифорниец не остановился бы ради нее даже перед убийством.
В том же Сан-Франциско жил человек, который пошел бы на преступление ради ее племянницы, доньи Иньесы Альварец. Между тем донья Иньеса не могла похвастать ни цветом лица, похожим на лепесток чайной розы, ни голубыми глазами, ни янтарно-золотистыми косами. Щеки у нее были смуглые, черные глаза напоминали агат, волосы отливали синевой воронова крыла. Она принадлежала к типу красавиц, воспетых многими поэтами, в том числе и Байроном, написавшим «Девушку из Кадикса».
Донья Иньеса была настоящей «девушкой из Кадикса». Отец ее родился и вырос в этом городе. Однажды, квартируя вместе со своим полком в Бискайе, он увидел красавицу, с первого же взгляда навеки покорившую его сердце. Она оказалась старшей и единственной дочерью дона Грегорио Монтихо, родившейся лет за восемнадцать до появления на свет Кармен. Молодой офицер принялся ухаживать за богатой бискайянкой, добился ее взаимности и уехал с ней в родную Андалузию. Вскоре и он, и жена его умерли, оставив маленькой дочери громадное состояние. От отца, дальние предки которого были маврами, Иньеса унаследовала агатово-черные глаза, ресницы, достигавшие чуть ли не полдюйма длины, и дугообразные брови, похожие на серп молодого месяца. Значительно более худощавая и тонкая, чем Кармен, она была почти одного роста с нею. Фигура ее отличалась чисто девическим изяществом. Преждевременная смерть родителей принудила молодую девушку переселиться в Калифорнию. Дед принял ее с распростертыми объятиями. Но, несмотря на всю его заботливость, несмотря на то что ее окружали бесчисленные поклонники, она страстно мечтала о возвращении в любимую Андалузию.
Как уже говорилось, плоская крыша гасиенды дона Грегорио представляла собою террасу. Такие террасы в испано-мексиканских странах называют обыкновенно азотеями. Вокруг азотеи тянулся невысокий парапет, уставленный горшками и ящиками со всевозможными растениями. К этому своеобразному воздушному саду вела каменная лестница, эскалера, начинавшаяся во внутреннем дворе, или патио.
Азотея была излюбленным местопребыванием обитателей дома. Она располагала к отдыху, раздумью, мечтам. С высоты ее открывался превосходный вид и на окрестности, и на морскую ширь.
Три дня спустя после вечеринки на «Паладине», сразу же после завтрака (а завтракают во всех испано-мексиканских странах не раньше одиннадцати), на азотею гасиенды дома Грегорио поднялись две сеньориты.
Костюмы их свидетельствовали о том, что они собираются пробыть здесь очень недолго. На обеих были изящные амазонки, шляпы из вигоневой шерсти и высокие сапоги со шпорами. Обе держали в руках хлысты. Внизу, на дворе, стояли четыре взнузданные и оседланные лошади, нетерпеливо закусывавшие удила и бившие копытами о землю. Седла на всех четырех лошадях были