Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 77)
В Мексике можно редко встретить человека в шесть футов ростом. Крис Рок поэтому был необычайным явлением: великан, прикованный к пигмею, точно Гулливер к лилипуту, не мог не привлекать внимания прохожих, выражавших громко свое удивление.
— Ay dios! — восклицал один. — Giganto у епапо! Великан и карлик, как это странно!
Подобного рода замечания вызывали смех зрителей. Техасец не понимал причины смеха, который сильно раздражал его. Он предполагал, что насмехались над его высоким ростом, составлявшим его гордость.
Впрочем, и шутники не понимали слов, посылаемых им в ответ, так как техасец не оставался у них в долгу. Вот несколько из его ответных реплик:
— Чтобы вас черт побрал, желтомордые пигмеи! Ах, кабы загнать миллион вам подобных в техасские прерии, я бы тогда показал вам. Горсть техасцев рассеяла бы вас в одно мгновение!
К счастью для него, конвойные ничего не понимали, в противном случае, несмотря на его исполинский рост, Року пришлось бы плохо. Насмешливые взгляды выводили его из себя, и это было также одной из причин, заставившей его сойти в канаву, там по крайней мере он был укрыт от праздных взоров.
Полдень, солнце немилосердно жжет, но арестанты должны продолжать работать до самого вечера, когда будут снова отведены в тюрьму. Надзиратель не дает им ни минуты отдыха, прохаживаясь среди них с самодовольным видом.
После полудня случилось обстоятельство, которое могло быть благоприятным для арестантов. Множество народа спешит из соседних улиц, заполняя тротуар. Это уж не простонародье, а люди, принадлежащие к зажиточным классам. Они одеты по-праздничному, как для зрелища. Арестанты вскоре узнают причину этого оживления, в сущности мало их интересующего, хотя двоих из них оно близко касается.
Толпа все увеличивается. Керней и Ривас, зная местный язык, поняли, что дело идет о funcion — закладке первого камня в Сан-Кормском предместье. Церемония эта должна быть совершена с возможно большим блеском и торжественностью. Процессия, выехав из Плаца-Гранде, должна проехать через Калье-де-Платерос, это-то и привлекает толпу. Funcios et Fiestas так обыденны в столице Мексики, что не возбуждают любопытства за пределами Сан-Кормского предместья.
Этот квартал особенно нуждался в церкви, так как был населен всяким сбродом, пользующимся весьма плохой славой. Приближение процессии слышно вдали по барабанному бою и звуку труб военного оркестра. Впереди едут уланы, за ними следуют две кареты: в одной сидит епископ со своими секретарями, в другой — духовенство в богатом облачении.
За ними едет золоченая карета Санта-Анны; диктатор, как и сопровождающие его офицеры, в полной парадной форме. При виде одного из них Керней не может прийти в себя от изумления, так как узнает в нем своего бывшего учителя испанского языка Игнацио Вальверде. Он еще не оправился от удивления, как проезжает другая карета, поражающая его еще более: ее занимает дочь дона Игнацио, очаровательная Луиза Вальверде.
Глава XXIV
МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ВЗГЛЯДЫ
— Да, женщина, сидящая в карете, — Луиза Вальверде, сомнения быть не может, — говорил себе Флоранс Керней. При виде ее он испытывает беспокойство человека, знающего об опасности, угрожающей любимой женщине. Его опасения за Луизу подтверждаются, когда он узнает офицера, гарцующего рядом с ее каретой. Это Карлос Сантандер в шитом золотом мундире, с торжествующей, довольной улыбкой на лице.
Какой контраст с тем подлым трусом, который когда-то вылезал из воды, весь облепленный тиной! Впрочем, не больший ли еще контраст представляло настоящее и прошлое положение этих двух людей!
Гусарский полковник не присоединился, по-видимому, к свите диктатора, он, очевидно, выбрал место по собственному желанию, чему можно было позавидовать, так как вторая особа, сидевшая в карете, была красавица графиня Альмонте. Однако Сантандер, казалось, не замечал ее, и этого его внимания было достаточно, чтобы наполнить сердце Кернея не только грустью, но бешенством. Снедаемый беспокойством, он спрашивал себя: «Неужели они обвенчаны? Нет, муж с женой так не разговаривают. Может быть, они жених и невеста? Она любит его и отдала ему свое сердце! А я думал, что оно принадлежит мне…» Эти мысли пробегают с быстротой молнии в уме Кернея.
В ту же минуту он замечает, что молодые женщины поворачивают с вопросительным видом головы в его сторону. Это движение было, по-видимому, вызвано замечанием галопирующего около них кавалера.
Керней заметил, что тот, указав на него, сказал что-то, чего узник не мог расслышать.
— Взгляните на техасцев! — вскричал Сантандер, указывая на Кернея. — Ведь это, если я не ошибаюсь, один из ваших прежних знакомых, донья Луиза? Вот странно, — прибавил он, — он прикован к преступнику! Впрочем, мне не следовало бы называть преступником человека, пользующегося симпатией графини Альмонте, если верить слухам. Правда ли это, графиня?
Ответа не последовало, никто его не слушал. Молодые женщины слишком были заняты теми, на кого указал Сантандер. Одна не отрывает глаз от Кернея, другая — от Риваса. Чего только не говорят глаза всех четверых! В них можно прочесть удивление, грусть, симпатию, гнев, но всего более — глубокую, неизменную, преданную любовь.
Эта встреча была удивительно ловко подготовлена Карлосом Сантандером. Он находится с левой стороны кареты, а канава с правой, таким образом, ему видны только затылки обеих женщин. Если бы он увидел выражение их глаз, его, может быть, взяло бы сомнение в успехе задуманного плана. Глаза Луизы, смотревшие на него только благосклонно, были устремлены теперь на Кернея с выражением беспредельной нежности и любви.
Тот, на которого был устремлен ее взгляд, старался объяснить себе его значение. Чему, прежде всего, приписать ту смертельную бледность, которая покрывала при его виде лицо Луизы Вальверде? Удивлению, сознанию своей неверности или чувству жалости? Это последнее предположение было для него мучительнее самого заточения в Аккордаде. Нет, нет, это не могла быть только жалость!.. Ее невольная дрожь, внезапная бледность, пламя ее чудных глаз — все напоминало ему время, когда он верил, что любим, и подавало ту же надежду и теперь. Опытный физиономист, который следил бы за всеми четырьмя, определил бы сразу, что графиня и Ривас понимали друг друга еще лучше, чем Керней и Луиза.
Лицо графини выразило сначала удивление, затем негодование. Ее глаза тотчас же сказали ему, что он ей дорог по-прежнему, что, несмотря на ужасную одежду, он остался для нее тем же благородным Руперто, каким был когда-то в таком же раззолоченном мундире, как менее достойный носить его Карлос Сантандер. Поверить, что он стал бандитом? Никогда! Если бы даже она и поверила этому, он был бы ей не менее дорог. Взгляды Руперто Риваса, далекие от ревности, выражали полную веру в любовь графини.
Если повествование об этой сцене довольно пространно, то взгляды, которыми обменялись четверо участников ее, длились, наоборот, лишь одну минуту. Карета с молодыми женщинами проследовала дальше. Затем проехало еще несколько карет с другими дамами, потом показалась кавалерия: уланы, гусары, драгуны и, наконец, военная музыка, заглушаемая криками толпы: «Viva Santa Anna! Viva el salva della patria!»
Глава XXV
СЕКРЕТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ
— Изабелла, возможно ли? Он среди арестантов в сточной канаве! Матерь Божия! — вскричала с отчаянием Луиза, обращаясь к графине.
Подруги сидят теперь вдвоем на диване в доме дона Игнацио. Они изнемогают от усталости, не физической, а нравственной. Нелегко было сдерживать свои чувства в продолжение нескольких часов, в то время как им хотелось плакать. Теперь, вернувшись домой, они могли, наконец, дать волю волновавшим их чувствам.
Графиня, как и ее подруга, сидит молчаливая и убитая. Их вид выражает глубокое горе; голова опущена, руки судорожно сжаты, глаза неподвижны. Какой контраст с их красотой и роскошными нарядами! Каждый, глядя на них, счел бы их судьбу самой радостной, тогда как на самом деле она полна горя!
— Да, — вздохнула графиня, точно находясь еще под гнетом кошмара, — я теперь начинаю понимать всю серьезность положения. Мой Руперто, как и ваш Флоранс, в гораздо большей опасности, чем я предполагала еще сегодня утром. Я прочла смертный приговор в глазах Карлоса Сантандера. Говорят, что техасцы будут расстреляны.
— О Изабелла! Как можете вы повторять такие ужасные вещи? Если они убьют его, то пусть убивают и меня! Дорогой мой Флоранс! Пресвятая дева!
На стене, как во всех мексиканских домах, висел образ покровительницы страны. Луиза встает и бросается перед ним на колени. Она проводит так несколько минут, сложив руки, в горячей молитве.
Поведение графини совершенно иное. Хотя она и набожная католичка, но не имеет такой слепой веры в чудеса и заступничество святых» Система Кромвеля, состоящая в употреблении пороха, кажется ей более действенной, чему она и намеревается последовать, употребив вместо пороха золото.
— Совершенно излишне стоять на коленях, — сказала она подруге, — помолимся мысленно, что вы и я, конечно, уж не раз делали. Теперь же пустим в ход другое средство, сколько бы оно ни стоило. За дело, Луиза!
— Я готова, — ответила та, вставая. — Но скажите мне, что надо делать?