Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 102)
— Гм… Все это очень странно, — повторил Реджинальд, подавляя новую вспышку гнева. Но оставим это. После расскажешь подробности. Пока же скажи мне, как и зачем ты попал сюда. Я думал, ты так внедрился в стенах уэстминстерского дворца и так увлечен ласками хозяйки этого дворца, что тебе не до сельских идиллий. И вдруг встречаю тебя в лесной глуши, далеко от блестящей придворной и городской суетни. Разве она для тебя уж не имеет никакой привлекательности и цены? Как же это могло случиться, Юст? Объясни, пожалуйста.
— Охотно объяснил бы, дорогой Редж, но сейчас неудобно. Видишь, меня ждет сэр Ричард.
— Какой сэр Ричард?
— Уольвейн… Вон тот, мой недавний противник, а теперь новый приятель.
— А, так вот как зовут твоего великодушного победителя.
— А ты разве знаешь его?
— Понаслышке — да, но до сих пор ни разу еще не видал его… Но как же ты с ним столкнулся и из-за чего вы поссорились?
— Оставь и эти вопросы до более удобного времени, Редж. Право, сейчас неловко…
— Ну, хорошо, хорошо. Но скажи мне, по крайней мере, зачем ты едешь в Холлимид? Надеюсь, ответ на этот вопрос не отнимет у тебя много времени.
— В какой Холлимид? — удивился Юстес.
— Ну вот, ты даже не знаешь названия усадьбы, в которую въезжаешь! — со смехом проговорил Реджинальд. — Неужели и в самом деле ты не знал этого до сих пор?
— Честное слово, не знал.
— Не знать, как называется усадьба Эмброза Поуэля!
— А это еще кто такой? — все более и более недоумевал Юст.
Не менее юноши недоумевал и его кузен.
— Ты даже имени лица, которое ты собираешься посетить, не знаешь? — продолжал спрашивать Реджинальд, делая большие глаза.
— Право… не знаю, — почти робко ответил юноша, начиная теряться.
— Совсем, значит, ничего не знаешь об этом лице?
— Ровно… ничего.
Юноше хотелось откровенно добавить: ничего, кроме того, что у него две «прелестные дочки», но его удержала мысль, что этим он нечаянно может задеть какую-нибудь чувствительную струну в сердце кузена.
— Вот чудеса-то! — снова смеясь проговорил Реджинальд. — Ты, придворный, едешь знакомиться, по-видимому с самыми мирными намерениями, с самым заклятым и опасным врагом королевской власти, с человеком, который ненавидит и короля, и двор, и церковь, и более всего твою покровительницу королеву, по милости которой ты и попал ко двору. Я сам слышал, как мистер Поуэль называл ее Иезавелью, с присоединением некоторых очень нелестных эпитетов.
— Нехорошо с твоей стороны, Редж, что ты, будучи ревностным роялистом, мог хладнокровно слушать такие вещи! — пылко вскричал юноша.
— Я не говорил, что слушал их хладнокровно. Охотно остановил бы его кощунство, если бы не…
— Если бы не… Что же ты замялся, Редж?
— По некоторым причинам, о которых, быть может, ты узнаешь в другое время. Ведь и у меня так же, как у тебя, Юст, есть свои тайны.
Юноша подумал, что он угадывает одну из этих тайн, но смолчал и ограничился возражением:
— Однако продолжаешь же ты бывать у этого ненавистника короля? Ведь от него ты едешь? Или эта дорога ведет еще к кому-нибудь из здешних дворян?
— Нет, я был у мистера Поуэля, но после его приема полагаю, что не скоро опять попаду к нему.
— А, значит, тоже была ссора? По какому поводу?
— По довольно серьезному. Мне было поручено отвезти мистеру Поуэлю письмо короля с требованием ссуды… Я теперь состою на службе у сэра Джона Уинтора, который является королевским агентом по сбору денег в частную казну короля в этом графстве и в глочестерском. Вот я и имел удовольствие быть посланным сюда с одним из королевских посланий, — пояснил Реджинальд.
— И денег ты не получил, — подхватил Юстес. — Вижу это по твоему лицу.
— Да, Юст. Вместо денег, я получил другое: клочки разорванного мистером Поуэлем королевского письма. Положим, эти клочки были брошены под ноги моей лошади, а не прямо мне в лицо, но от этого мне не легче. Вызов брошен королю, сэру Джону, мне — одним словом, каждому роялисту. Разумеется, этим дело не кончилось. Сгоряча я сказал, что не скоро опять буду здесь, но это неправда: я буду не в далеком будущем. Тогда и разговор у нас с мистером Поуэлем будет другой и вся картина изменится… Но что теперь скажешь ты, кузен? Неужели после того, что ты слышал от меня об этом доме, ты все-таки еще намерен войти в него? Я бы посоветовал тебе лучше повернуться к этому очагу мятежа спиной и поехать со мною в Росс, куда я сейчас направляюсь.
— Ах, дорогой Редж, — сокрушенно ответил Юстес, — сделать так, как ты мне советуешь, будет такою грубостью с моей стороны, на какую я не способен. Ведь этим я нарушу и вежливость и простую благопристойность, не говоря уже о благодарности. Я и без того сильно злоупотребил терпением и снисходительностью сэра Ричарда, заставив его так долго ждать.
— Да, это правда, — согласился Реджинальд. — Ну, так делай как знаешь, мой милый Юст. Я не могу заставить тебя сделать то, чего, очевидно, не желает твой новый приятель. До свидания.
Простившись с кузеном, королевский посланец поскакал в противоположную сторону от дороги, на которой произошла его встреча с Юстесом. Мимо сэра Ричарда Уольвейна проезжать не пришлось. Таким образом, оба джентльмена в этот раз так и не познакомились.
Глава VIII
СЦЕНА В КАМЕНОЛОМНЯХ
— Ну, двигайся же, Джинкем! Чего ты плетешься как безногий!.. Живее же, говорят тебе!
Эти хриплые окрики сопровождались градом ударов палкою по спине небольшого осла, полускрытого под тяжестью двух огромных корзин, висевших у него по тощим бокам.
— Да будет тебе, Джек, мучить так бедное животное! Дай ему передохнуть. Ведь этот подъем один из самых тяжелых.
— Да, но зато корзины-то почти пустые. Чего ему еще? Уж очень ты жалостлива, Уини!
— А у тебя совсем нет сердца, Джек. Когда он давеча нес эти корзины в Моннертс, они были полные доверху. Туда и назад — четырнадцать миль, и без отдыха. И он ничего не ел, кроме того, что сощипнул мимоходом.
— Тем больше ему причины скорей попасть домой. Если бы он умел говорить, то, наверное, сказал бы то же самое, что говорю я.
— Может статься. Но все-таки он очень устал и, конечно, еле тащит ноги. Ты хоть не бей уж его больше, Джек, слышишь?
— Ну, ладно, не буду… Ползи же скорее, Джинкем. Еще какая-нибудь миля — и ты будешь дома, на лужке, по самые уши в хорошей, сочной траве. И почавкаешь всласть, и отдохнешь там до утра. Постарайся еще немножко, пошевеливайся!
Точно поняв, что ему говорят и какую оказывают милость, осел стал напрягать последние силы, истощенные долгим трудным переходом по горам и такою же долгою голодовкою.
Провожатые осла были мужчина и женщина, оба довольно необычайного вида. Мужчина отличался очень маленьким ростом и ковылял на деревянной ноге. Женщина была выше его на целую голову именно потому, что сам-то он был уж очень мал. Ее простая, домотканая, мешковато скроенная и сшитая одежда не могла скрыть ее красивой пропорциональной фигуры, а глаза и волосы были так хороши, что многие герцогини и принцессы охотно отдали бы за них все свои драгоценности, если бы можно было купить живые глаза и заставить чужие волосы расти на своей голове. Эти волосы, черные как вороново крыло, длинные и густые, были свернуты жгутом и заколоты вокруг головы шпильками. Как волосы, так и огромные черные глаза под такими же черными пушистыми бровями, с длинными ресницами, бронзовый цвет кожи и черты лица напоминали цыганский тип. Напоминало об этом типе и то, что на всем облике молодой женщины лежала печать привычной неопрятности, и каждый, взглянув на нее, мог сказать: «Какая бы это была красавица, если бы она имела обыкновение умываться, причесываться и одеваться!»
Тот, с кем она шла, был ее старший брат, за свою подпрыгивающую походку, к которой вынудила его деревянная нога, прозванный Джеком Прыгуном. Он тоже был похож на цыгана, хотя вместе с сестрой происходил от одних и тех же родителей, коренных англичан. Оба они, подобно цыганам, занимались продажею кур и другой птицы на двух ближайших рынках — в Монмаутсе и Россе. Тщедушный, малосильный и вялый, Джек невольно подчинялся своей младшей сестре, Уинифреде, обладавшей избытком силы и энергии.
День был рыночный, и брат с сестрой ходили в Монмаутс, где продали свой товар и накупили себе кое-чего другого, необходимого в хозяйстве. До вершины перевала оставалось немного, а там остальная часть дороги была легче для усталых путников. Впрочем, Уинифреда поднималась таким легким шагом, словно и понятия не имела об усталости. Измучились только Джек да больше всего бедный ослик.
Однако отдых для терпеливого четвероногого неожиданно наступил раньше, чем это было обещано хозяином. В одном месте, где дорога врезалась между двумя откосами, поросшими густым кустарником, из-за кустов вдруг выскочил человек, вид которого мог привести в содрогание любых мирных путников, не приготовленных к таким встречам. Но те, перед которыми он так внезапно появился, не только не выразили испуга, а напротив, вполне дружески приветствовали его.
Это был мужчина лет тридцати, исполинского роста и богатырского телосложения, с целою копною темно-русых щетинистых, торчащих во все стороны волос на огромной голове, с рыжей, окладистой, всклоченной бородою и глазами, похожими на горящие уголья. Он также напоминал цыгана. Кафтан из толстого сукна бутылочного цвета и красный плисовый жилет были изодраны, словно их владельцу пришлось продираться сквозь колючую растительность. Лицо и руки у него были такие же грязные, как у той, которая в это время скалила ему в улыбке свои прекрасные зубы.