Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 2 (страница 44)
Мы натолкнулись на карликовый дубовый лес. Куда ни кинешь взгляд, кудрявые дубы, имеющие в вышину не больше тридцати дюймов.
Однако это не какая-нибудь особая кустарниковая порода, а настоящие дубы: каждое дерево имеет отдельный ствол, ветви, крону и приносит вполне развитые желуди.
— Карликовые дубы! — в один голос воскликнули трапперы, выехав на опушку своеобразного леса.
— Новое осложнение! — раздраженно проворчал Рубби. — Спешивайтесь, друзья, пусть ваши лошади отдыхают. Придется пробираться ползком между этими дурацкими дубами.
Сказано — сделано. Несколько часов подряд, изнывая от усталости, мы на четвереньках ползли по лесу, чтобы не потерять следов Белого мустанга.
Они отпечатались достаточно явственно, и днем наша задача упростилась бы в сто раз. Но карликовые дубы росли тесно, правильными рядами, словно посаженные человеком. Пышная листва не пропускала лунных лучей. Сплошной шатер ветвей отбрасывал на землю густую тень. Кое-где сломанная ветвь служила вехой на нашем пути, в других местах Белый мустанг сбил копытом часть листвы, и сейчас карликовое деревцо стояло омытое лунным светом. Но подобные вехи попадались редко, на больших расстояниях друг от друга, потому что Белый мустанг проходил по лесу медленно и спокойно.
Странствие по лесу, самые высокие деревья которого доходили нам до плеча, показалось бесконечно длинным.
У нас было ощущение, будто мы прокладываем дорогу в огромном питомнике молодого леса.
Еще не вышли мы на опушку, когда луна начала медленно гаснуть, и на востоке занялась заря.
Карликовый лес преобразился. Пошли прореди, деревья росли уже небольшими группами, рассеянными по прерии, и наконец совсем исчезли, уступив место буйным степным травам.
Следопыты облегченно вздохнули.
Взошло солнце. Теперь проводники уже не задерживали отряд, кропотливо разыскивая следы; колючие кустарники и деревья больше не встречались на нашем пути, и мы погнали лошадей полным аллюром.
Эту часть дороги Белый мустанг тоже пробежал галопом.
Выйдя на опушку карликового леса, он первое время шел шагом, но внезапно характер следов резко изменился: лошадь почему-то рванулась и поскакала во всю прыть.
Чего ж испугался чуткий мустанг?
Мы решительно ничего не понимали. Даже трапперы были поставлены в тупик.
Трава была молодая, и на много миль вокруг расстилался зеленый мягкий ковер. В некоторых местах трава росла не так густо, и между зыбкими стеблями просвечивала голая земля, еще влажная после недавнего дождя.
Даже волк, несмотря на легкую свою поступь, оставил бы на ней отпечатки своих лап, а зоркий траппер не преминул бы их заметить. Мустанг прошел здесь после дождя, но ни волки, ни другие хищники не гнались за ним.
Я молча строил догадки. Быть может, причины тревоги мустанга таятся в нем самом? Он не забыл про то, как грубо с ним обращались, и возбуждение его еще не улеглось. А может, путы терзают бока, горяча мустанга как шпоры? Или какой-нибудь отдаленный шум напомнил ему крики разъяренной толпы и вой волков, гнавшихся за ним по пятам? А может…
Восклицание проводников, скакавших во главе отряда, прервали мои размышления.
Трапперы указывали на землю. Они не произнесли ни одного слова, но никто из нас не нуждался в объяснениях. Все поняли, отчего мустанг пустился вскачь!
Трава измята и истоптана… На земле чернеет множество следов. Мы увидали отпечатки не четырех копыт, а нескольких сотен. Они были не менее свежи, чем следы Белого мустанга. Невозможно отличить, которые из них оставлены конем.
— Табун диких лошадей! — в один голос сказали трапперы.
На копытах не было подков, но по этому признаку еще нельзя судить о диком состоянии лошадей. Ведь индейцы не подковывают своих лошадей. Но оба траппера утверждали, что лошади, о которых шла речь, не знали еще узды. В табуне были маленькие жеребята и совсем юные кони. Дело ясное: здесь прошла кабальяда.
На том месте, где стоял наш отряд, дикие кони пустились вскачь; Белый мустанг смешался с табуном, приблизившись к нему под прямым углом.
— Дело ясное, — заметил Рубби. — Напуганные Белым мустангом, кони удирают от него. Вот отпечатки его копыт — в хвосте табуна. Он бежит вслед за дикими родичами. Здесь он догнал отставших, — продолжал траппер, продвигаясь вперед, — мустанги шарахнулись во все стороны. Вот они скачут дальше — один впереди, другие позади Белого мустанга. Держу пари, что они уже освоились с видом пришельца и перестали его бояться. Так и есть: он бежит в самом центре табуна!
Невольно поднял я глаза, решив, что траппер увидал кабальяду. Но я ошибся. Старик трусил рысцой во главе отряда. Свесившись в седле, он не спускал взгляда с земли.
Все сведения, сообщенные им, он вычитал в сложном узоре следов.
В этих непроницаемых для меня иероглифах ему легче было разбираться, чем в раскрытой книге с четкой печатью.
Я знал, что толкование его абсолютно правильно: Белый мустанг поскакал вслед за табуном, догнал его и затесался между дикими лошадьми.
При этой мысли сердце мое тревожно заныло. Новая смертельная опасность угрожала Изолине.
Я представил себе беспомощную всадницу, врезавшуюся в табун диких лошадей. Бешеное ржание, глаза мустангов мечут искры, красные ноздри раздуваются от злобы. Растет раздражение против белого скакуна, который вторгся к кобылицам. Ревнивые жеребцы ярятся… В слепой ярости бросаются они на чужака, обнажив плоские желтые зубы. Они становятся на дыбы, лягают Белого мустанга, храпят…
С потрясающей ясностью возникла эта сцена в моем воображении. Мрачные предчувствия терзали меня.
Как ни кошмарна была картина, нарисованная мною, она являлась точным, хотя и бледным отображением действительности.
Чутье подсказывало мне истинный ход событий. Я еще ничего не видел, но все знал. Сцена, которую я представил себе, уже разыгралась невдалеке от нас.
Через несколько минут с вершины холма я увидал беснующийся табун.
Глава LXIV
КАБАЛЬЯДА
Не слушая предостережений, я пришпорил коня и, галопом спустившись с холма, помчался на табун.
Действовал я без всякого плана и даже не пытался поискать прикрытия, чтобы врасплох напасть на мустангов. Впрочем, у меня не было времени на рассуждения. Надо как можно скорее разогнать жеребцов и, если еще не поздно, спасти Изолину от ударов копыт и желтых плоских зубов.
Надежда не покидала меня — я заметил, что вокруг Белого мустанга сохраняется пустое каре: жеребцы пока что держались в некотором отдалении.
Если бы моя задача ограничивалась поимкой Белого мустанга, я проявил бы большую осторожность. Но сейчас мне было не до этого: минута промедления могла все погубить.
Трапперы и рейнджеры, руководствуясь теми же соображениями, погнали лошадей галопом. Я не намного опередил отряд.
Довольно большое расстояние отделяло нас от табуна. Ехали мы против ветра; уже половина пути осталась позади; но дикие лошади все еще не почуяли нас.
Я кричал во весь голос, желая спугнуть их и обратить в бегство; спутники мои надрывали глотки, но ветер относил все звуки в сторону, и лошади ничего не услыхали.
Тогда я придумал более верное средство: схватив из-за пояса револьвер, я несколько раз выстрелил в воздух.
Я переусердствовал: достаточно было и одного выстрела. Дикарки встрепенулись И, оставив в покое чужака, рассеялись по прерии. Одни кони умчались, другие опустив голову и оглашая воздух неистовым ржанием, бросились нам навстречу. Передовые были уже на расстоянии выстрела, когда внезапно повернули обратно и стремительно ускакали. Теперь на месте, где только что неистовствовал табун, оставался лишь Белый мустанг со своей ношей.
Он не шевелился, словно потрясенный исчезновением своих негостеприимных родичей. Но Белый мустанг наравне с прочими слышал выстрелы и, может, один из всего табуна понял, что означает этот странный грохот. Он знал, что приближается человек, его исконный враг, но все-таки не двинулся с места. Неужели он смирно и покорно отдастся нам в руки? Увы! Меня постигло разочарование…
Я был в ста ярдах от мустанга, когда он вскочил на дыбы, волчком повернулся на задних ногах и бросился бежать.
До меня донеслось его бешеное ржание: мне почудились в нем издевательские и мстительные ноты. Издевательство над бесплодной погоней и месть за то, что недавно я захватил его в плен.
Сейчас все зависело только от быстроты. Нужно догнать Белого мустанга и вырвать из когтей смерти всадницу, если она еще жива…
Не время, однако, предаваться горестным размышлениям. Откинув помыслы, я сосредоточил все свое внимание на погоне.
Ласково поощрял я Моро, называл его по имени, гладил, сжимал коленями и лишь изредка впивался шпорами в его крутые бока.
Вскоре я убедился, что верный мой конь начинает ослабевать. Это открытие повергло меня в ужас.
Сказывались последствия неистовой скачки, продолжавшейся круглые сутки. По его грузному аллюру я чувствовал, до какой степени устал Моро: уже не так звонко, как обычно, стучали копыта, ударяясь о твердый грунт. По сравнению с моим конем, степной жеребец был еще совершенно свежим.
Но на карту поставлена жизнь Изолины, а может, и моя собственная: ведь я не переживу своей невесты! Она должна быть спасена любой ценой! Нужно безжалостно шпорить Моро! Любой ценой я должен догнать Белого мустанга!