Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 78)
Между тем охотники решили, не вступая в сражение, предложить индейцам размен пленных. Для этого был выкинут белый флаг и выведены пленники напоказ навагоям.
У Дакомы на голове была его блестящая каска. Царицу тайн нетрудно было узнать по ее драгоценным украшениям и тунике, убранной перьями.
Неистовый крик раздался по ту сторону обрыва. Индейские воины с негодованием и яростью потрясали своими пиками, некоторые выхватили из-за поясов скальпы и грозно махали ими в воздухе. Индейцы вообразили, что войско Дакомы перебито и столица их разорена и уничтожена. В их диких криках слышались угроза и жажда мести. Вожди их тут же начали совещаться. Через несколько минут некоторые из совещавшихся поскакали к тому месту, где были белые пленные.
— Боже великий! — кричал Генрих. — Они хотят их убить. Скорей белый флаг, скорей!
Прежде нежели успели выкинуть белый флаг, белые пленные были подведены к краю пропасти. Индейцы хотели и со своей стороны похвастаться добычей.
До сих пор пленные не могли признать своих в отряде белых. Загорелые лица, порванные в долгом и трудном походе платья делали их неузнаваемыми; и расстояние, пока пленных не подвели к берегу, было настолько велико, что распознать дорогие черты было невозможно, но тут Зоя тотчас узнала своего отца и жениха; несчастная протянула к ним руки и, потрясенная, с воплем упала без чувств на землю. Мать громко обещала мужу не падать духом и надеяться. И прочие пленные узнали своих близких, братьев и мужей, и умоляли их прийти скорей на помощь. Сцена была в высшей степени трогательная.
Сэгин взял наконец в руки белый флаг и высоко поднял его, охотники окружили его с опущенными ружьями. В стане индейцев произошло некоторое движение, затем один из главных вождей, красивой наружности, подошел к берегу с пикой в руке, на конце которой развевалась дубленая шкурка оленя молочно-белого цвета. Это служило ответом на поднятое знамя мира. Сэгин приказал своим охотникам молчать и, когда водворилась тишина, заговорил громко по-индейски:
— Навагой! Вы знаете нас. Мы прошли всю вашу страну и побывали в вашей столице. Цель наша состояла в том, чтобы освободить белых, которых вы держали в неволе. Мы отыскали нескольких из них, но есть у вас такие, которых мы разыскать не могли. Для того, чтобы вы отдали нам этих остальных, мы взяли у вас заложников. Конечно, мы могли бы захватить гораздо больше, но мы этого не захотели. Вашего города мы не сожгли и не разорили. Ваши жены и дочери остались целы и невредимы. За исключением вот этих, взятых в залог, всех остальных вы найдете в сохранности.
Одобрительный шепот пронесся в толпе индейцев. Они точно поздравляли друг друга с этим известием. Сэгин продолжал:
— Мы видим, что вы побывали в нашей стране и тоже захватили пленных. Но вы любите ваших родных, как и мы своих; поэтому-то я и поднял знамя мира. Мы можем разменяться пленными. Это будет угодно Великому Духу, будет приятно вам и нам. Воины, я сказал и жду вашего ответа.
Воины окружили своего вождя, и между ними поднялся оживленный спор. Очевидно, голоса разделились. Мнения были разные.
Сэгин понял, что в лагере есть группа молодых воинов, которая стоит за сражение, им хочется попытать счастья в бою. Глава этой молодежи — индеец, одетый гусаром; это сын великого вождя, как пояснил Рубе. Если бы старый вождь не был заинтересован в благополучном исходе переговоров, то, без сомнения, увлекся бы требованиями воинственной молодежи и соображением, что навагоям стыдно возвращаться без пленных, но тут мнение старших, более зрелых людей одержало верх, и индийский оратор сказал Сэгину:
— Навагой обсудили дело и согласны на размен пленных. Для того, чтобы все обошлось по правде, они предлагают выбрать с каждой стороны по двадцать воинов. Эти воины на виду у всех сложат с себя всякое оружие. Затем пускай они ведут пленных на конец оврага к старому руднику; там они переговорят и совершат обмен. Остальные воины с обеих сторон пусть остаются на местах до возвращения с размененными пленными. Тогда белые флаги опустятся, перемирие кончится, и оба лагеря будут свободны делать что хотят. Такова речь воинов.
Сэгин, прежде чем согласиться, задумался над сделанным ему предложением. Условия были как будто удобные, а между тем в самих выражениях было что-то подозрительное. В последней фразе сквозило намерение после размена отобрать уступленных пленных. Впрочем, Сэгин мало заботился об этом: он знал храбрость своих охотников и вполне на них надеялся. Требование, чтобы пленных свели на указанное место обезоруженные воины, казалось справедливым. Но Сэгин подозревал, что слово «безоружный» понимается индейцами не совсем точно, и потому шепотом приказал своим уйти в кусты и там незаметно под плащами спрятать ножи и револьверы; то же самое совершали индейцы на другом берегу пропасти: они припрятывали свои томагавки. И так как время было дорого, то Сэгин поспешил принять предложенные условия.
Как только он объявил о своем согласии, двадцать индейцев, наперед избранных, вышли на поляну и побросали свои пики, луки, стрелы и колчаны. Конвой этот состоял из людей рослых и сильных. Сэгин сделал соответственный выбор: Эль-Соль, Гарей, Рубе, Санхес были в числе конвоя. Генрих сам захотел сопровождать капитана.
И они, подобно навагоям, вышли вперед и на глазах у всех сложили свои карабины. Пленных и той и другой стороны посадили на лошадей. Царица и пять молодых мексиканских девушек были присоединены к пленным. Это была тактика Сэгина: он знал, что у него достаточно пленных для размена, не считая этих четырех белых девушек, но сознавал, что если оставить сейчас Царицу тайн, то все переговоры не поведут ни к чему. Он решил приложить затем все свое дипломатическое искусство, чтобы добиться желаемого. В случае неудачи призыв к оружию его не пугал.
Оба отряда двигались параллельно по берегам пропасти. Главные силы остались в наблюдательном положении, бросая время от времени друг на друга взгляды, полные ненависти и вражды. Ни малейшее движение не могло остаться незамеченным; отряды стояли в открытой местности и не могли дать никакого подкрепления своим удалявшимся товарищам. Знамена мира развевались на обоих берегах, но воины держали лошадей оседланными и взнузданными, готовые скакать при первом подозрительном движении противника. Обе стороны с недоверием ждали, что будет.
Глава XIX
БИТВА В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ
Заброшенный рудник находился в самом овраге; шахты, вероятно, с большим трудом выдолбленные когда-то среди скал, походили на погреба или на пещеры. Небольшой ручей протекал по дну оврага. По берегу ручья виднелись закоптелые хижины и другие постройки, наполовину развалившиеся. Вокруг них росли кактусы и другие колючие кусты. К руднику с обоих берегов шли вниз крутые тропинки, сходившиеся среди развалин.
Оба отряда остановились у хижин и обменялись сигналами. После коротких переговоров навагой предложили оставить пленных на береговых вершинах под охраной двух человек с каждой стороны; остальные восемнадцать человек индейцев и столько же охотников должны сойти вниз к рудокопным постройкам, там выбрать место для совещаний, а перед началом их выкурить вместе трубку мира. Это предложение Сэгину не улыбалось: он понимал, что в случае разрыва битва и даже победа над восемнадцатью индейцами не принесет ему при таких условиях никакой пользы. Прежде чем охотники после победы успеют добраться до белых пленниц, два навагоя, к ним приставленные, угонят их назад, а то (страшно подумать!), пожалуй, и перебьют беззащитных женщин.
Сверх того, он знал, что церемония с трубкой мира есть только проволочка времени, желательная для индейцев и опасная для них. Всякую минуту мог подоспеть отряд Дакомы. Но неприятель настаивал на своих предложениях, и пришлось уступить.
Охотники слезли с лошадей, спустились к ручью и там очутились лицом к лицу с навагоями. Несколько минут прошло в молчаливом рассматривании друг друга. Условие насчет «разоружения» было в одинаковой степени приведено в исполнение обеими сторонами: ручки томагавков у одних и пистолетов и ножей у других торчали самым невинным образом из-под плащей.
Наконец взаимный осмотр кончился и приступили к делу. Тщетно искали удобное место, чтобы все могли усесться в кружок и приступить к трубке мира.
Сэгин предложил устроиться в одной хижине, лучше других сохранившейся. Ее осмотрели, это оказалась старая кухня-плавильня, разные принадлежности ее и сейчас валялись на полу. Хижина состояла из одной большой горницы с очагом посредине, на котором лежали уголья, застывшие много лет тому назад. Двое людей затопили очаг, остальные уселись на камнях и на полу вокруг очага.
Генрих, опускаясь на землю, услышал за собой визг и обернулся: к нему на грудь с радостным визгом бросился Альп; изъявлением восторга не предвиделось конца. Но вот наконец они уселись в два полукруга.
Тяжелая дверь еще висела на заржавленных петлях, окон не было, и для света дверь была оставлена отворенной. На очаге запылал огонь, и трубка, закуренная крайним навагоем, стала медленно переходить от одного к другому. Сэгин заметил, что навагой вместо того, чтобы пыхнуть раза два из трубки, курили долго, помногу и вообще тянули время. Когда очередь курить дошла до охотников, трубка быстро пошла из рук в руки. Предварительный, так называемый «обряд миролюбия» был кончен, начались переговоры.