Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 80)
Стоны, проклятия раздавались в хижине. Слышались удары, наносимые по чему попало, тяжелое падение смертельно раненых. Остававшиеся в живых задыхались от порохового дыма.
С самого начала сражения Генрих, вооруженный револьвером, выстрелил в стоявшего поблизости индейца и затем, уже почти не целясь, выпустил остальные заряды. Заткнув револьвер за пояс, он бросился к двери, но дверь перед ним захлопнулась; он обернулся и очутился лицом к лицу с индейцем, у которого в руке был поднятый томагавк.
Генрих бросился на него, но не успел выхватить свой нож, как почувствовал прикосновение к плечу холодного железа. Рана была легкая, противники схватились, и между ними завязалась рукопашная. Оружием они действовать не могли и только барахтались, поднимались, вновь падали и при одном из таких падений толкнули полуразрушенную стену, которая, не выдержав удара, рухнула; сражавшиеся очутились на открытом месте.
В момент этого падения Генриху наконец удалось выхватить свой нож, но действовать им он не мог, так как руку его держала рука индейца. Оба упали; индеец, очутившийся внизу, вдруг захрипел, руки, сжимавшие Генриха, стали ослабевать, глаза закрылись; он был мертв. Генрих не сразу понял, как это случилось. Оказалось, что индеец упал прямо на его нож, всей тяжестью навалился на него и умер.
Первой мыслью Генриха после освобождения от врага было бежать на помощь Зое. Между тем от падения стены крыша рухнула и прямо на огонь, горевший в очаге; скоро вся хижина была охвачена пламенем. Материал был настолько горюч, что хижина пылала как коробка спичек. Среди огня и удушливого дыма продолжалась ожесточенная борьба.
Генрих метался у хижины, отыскивая Зою и госпожу Сэгин. Вдруг он увидел на дороге развевавшиеся платья женщин, которые в сопровождении двух индейцев удалялись к лагерю навагоев. Он узнал их, бросился было на выручку к ним, но в это время на горе появился отряд индейцев для сопровождения пленниц. Сделать какую-либо попытку при таких условиях было бы непростительным безрассудством.
Генрих бросился назад, туда, где находились лошади и пленные навагой. Когда он переходил через ров, мимо него просвистели две пули. Он взглянул наверх и увидел охотников, уносившихся галопом от преследовавших их конных индейцев. Это был отряд Дакомы. Не зная, на что решиться, Генрих спрятался за куст кактуса и стал наблюдать.
Достигнув построек, охотники миновали их и продолжали свое бегство, отстреливаясь на ходу. Большая часть индейцев последовала за ними, другие остановились около пожарища и стали шарить вокруг. Генрих пополз вперед, нашел вход в какую-то подземную галерею и там притаился.
Вероятно, во время подземных работ тут был сделан ход; его провели на несколько сажен, потом признали неудобным и бросили. Генрих добрался до глухой стены, откуда, усевшись на земле, мог в отверстие наблюдать за клочком равнины, видневшимся из подземной галереи. Не успел он успокоиться, как увидал две человеческие фигуры, ползком пробиравшиеся к той же яме.
За ними показалось с полдюжины диких; они шарили в кустах и, видимо, искали скрывшихся от них бледнолицых. В преследуемых Генрих признал Годэ и Рихтера. Они были уже почти вне опасности, как на беду свою доктор нащупал под рукою какую-то ящерицу, приподнял ее, стал рассматривать и, видя в этой находке нечто новое для натуралиста, прятать ее в свою сумку. Но миру не суждено было воспользоваться открытием самоотверженного ученого: подскакавшие индейцы пиками своими уложили обоих беглецов с их ящерицей. Генриху пришлось оплакивать добрейшего доктора и веселого канадца, верного своего слугу.
Бедный, бедный Рихтер! С головы его слетела докторская шапочка, и кровавое скальпирование было наградой за верную службу науке. Другой навагой стоял на коленях подле лежавшего Годэ с ножом в руке; он долго любовался завитыми кудрями бледнолицего и восхищался эффектом, какой произведет это великолепное украшение на его боевом поясе. Дикарю хотелось, очевидно, сохранить в целости этот скальп, не потеряв из него ни одного волоса, поэтому он очертил по воздуху широкий круг ножом, затем одной рукой схватил за волосы, а другой… но прежде чем нож дотронулся до кожи, к его великому изумлению и испугу, скальп снялся без всякого усилия и без капли крови; в руках его остался парик, а голова Годэ блеснула перед ним голая и гладкая, как мрамор.
Индеец испустил крик ужаса, выронив из рук парик, откинулся назад и упал на труп доктора. На этот крик сбежались индейцы и по очереди стали рассматривать это невиданное чудо.
Один из них, более храбрый, взял в руки парик, и все с любопытством стали его рассматривать. Один за другим они подходили, трогали голый череп Годэ и удивлялись. Затем храбрец скинул свой головной убор из перьев, надел парик задом наперед и пошел, гордо подбо-ченясь, нисколько не смущаясь тем, что кудри парика падали ему на нос.
Но Генриху было не до смеха, он был подавлен картиной смерти двух близких людей. Думалось ему: жив ли Сэгин? Что с Зоей? Неужели ее уведут в плен и сделают рабой какого-нибудь жестокого дикаря?.. Наконец, его собственное положение было не менее ужасно: из него не предвиделось выхода. Впрочем, если он и дорожил жизнью, то только для того, чтобы спасти Зою. О, если ему удастся выбраться на свободу, он употребит все свои силы и средства для достижения этой цели, он организует отряд и не покинет дела, пока не выручит Зою, в любовь ее он свято верит.
Несчастный Сэгин! Теперь Генриху стало понятным, как человек может сделаться охотником за скальпами; он чувствовал, как в его душе закипала ненависть к индейцам.
Все эти мысли молнией пронеслись в голове Генриха. Он стал оглядывать свое убежище, желая убедиться в том, насколько оно безопасно. Ведь индейцам могло прийти в голову пошарить и в шахтах. Оглядывая пещеру, Генрих увидел в глубине две светящиеся точки. Точки эти блестели не мигая; сомнения не было — это была пара глаз! Генрих не мог оторваться от них. Он не раз слыхал, что и дикого зверя можно, так сказать, очаровать устремленным на него пристальным взором, он захотел испробовать теперь силу своих глаз и не мигая вперил их в неведомого зверя. Думая об обороне, он пришел к тому заключению, что нож очень мало поможет ему в борьбе с медведем, например; лучше зарядить револьвер.
Не отрывая глаз от неведомого врага, он нащупал пороховницу и зарядил пистолет. В то время, как он, насаживая пистон, произвел едва заметный стук пистолетного курка, глаза дикого зверя мигнули, дрогнули: он, конечно, собирался броситься. С быстротою молнии Генрих поднял револьвер, но, прежде чем успел выстрелить, услышал человеческий голос:
— Погодите, черт возьми! А ведь я думал, что против меня сидит каналья-индеец. Кто вы? Биль Гарей?
— Нет, — сказал Генрих, — я не Биль Гарей.
— Да, Биль узнал бы меня раньше; он узнал бы Младенца по глазам, а старик узнал бы, в свою очередь, Биля. Боюсь, что бедного Гарея уж и на свете нет! Ах, проклятая история! Вот что значит очутиться без ружья! С моим карабином мне не пришлось бы прятаться в этой яме, как какому-нибудь трусливому зверю. Да, пропал мой чудный карабин, пропала и моя бедная кобыла. И я безоружен и беззащитен. Проклятая судьба… Вы молодой друг капитана?
— Да.
— Я не видал, как вы вошли сюда, а то, конечно, заговорил бы раньше. Я ранен в руку и, должно быть, осматривал рану в то время, как вы вошли. За кого же вы меня приняли, что хотели стрелять?
— Да, по меньшей мере, за бурого медведя.
— Ха-ха-ха! Вот так штука! Ну, если я увижусь с Гареем, посмеется он над тем, как старого Рубэ приняли за бурого медведя… Ха-ха-ха!
И старый зверолов так искренно и громко хохотал, как будто он был в веселом обществе, за тысячу верст от всякой опасности.
Глава XX
ПРАЗДНЕСТВА
Зверолов уселся рядом с Генрихом, чтобы разговаривать потише и вместе наблюдать за тем, что происходит снаружи. Новая толпа индейцев остановилась у трупов; как и прежние, они с недоумением разглядывали блестящий и гладкий череп лысого Годэ. Генрих сообщил Рубе свои опасения, как бы не открыли их убежище.
— Маловероятно, — шепнул Рубе в ответ. — Не станут же они осматривать все шахты: ведь их по обеим сторонам наберется до сотни. Почти все наши попрятались в них. Я скорее думаю, что индейцы бросятся в другую сторону… Батюшки, собака бежит! Ах, проклятая, ведь она нас выдаст!
Генриху сообщился ужас старого зверолова; он видел, как Альп бегал по оврагу, обнюхивая и отыскивая след своего хозяина. Почуяв его наконец, он наткнулся дорогой на трупы убитых, на минуту остановился перед ними, потом одним прыжком очутился в пещере и бросился к своему господину. Раздавшийся в то же время радостный крик индейцев возвестил несчастным узникам, что убежище их открыто. Напрасно Рубе отгонял и отталкивал Альпа ногой: выгнанный из пещеры, он стал жалобно выть у входа, а там уже собралась кучка навагоев, заслонившая собою свет и громко шумевшая.
— Вот когда надо пустить в дело револьвер, — сказал Рубе, — заряжайте скорее его на шесть выстрелов.
— Успею ли? — спросил Генрих.
— Успеете! Они сейчас пойдут в шалаш за светом. Готовьтесь же ухлопать побольше их.
Едва Генрих кончил заряжать, как у входа появился индеец с горящей головней, которую он собирался бросить в пещеру, чтобы осветить ее.