Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 82)
И бравый наездник, уходя от них, пытливо смотрел на окружающие горы и леса, как бы отыскивая в них точку, откуда могла явиться помощь несчастным пленным.
Глава XXI
БИТВА НА КРАЮ ПРОПАСТИ
На следующее утро, перед солнечным восходом, навагой отправились в лес, нарезали там прутьев и, возвратясь, стали наряжаться к празднику. Часовые отвели пленных к храму. На этот раз несчастный Генрих мог видеть свою Зою довольно близко. Девушка с террасы протягивала к нему руки и, как бы потеряв представление о расстоянии, готова была ринуться к нему вниз; руки подруг удерживали ее на месте.
Зоя узнала своего жениха, несмотря на пороховую копоть, покрывавшую его лицо, на всклоченные волосы, на грязь и кровь, которыми была запачкана его одежда. Несмотря на связывавшие его веревки, Генрих два раза вставал на ноги и пытался бежать к храму, но оба раза падал на землю. В отчаянии, сознавая свое бессилие, он лежал распростертый на земле и видел, как Зоя упала наконец без чувств на руки своей матери.
Сам Генрих тоже потерял сознание на некоторое время, по крайней мере, он не понимал того, что происходило вокруг; все чувства и ощущения притупились, как бы замерли в нем. Когда наконец он пришел в себя, все приготовления к жестокой забаве были сделаны. Индейцы встали в два ряда друг против друга, образовав живую аллею на протяжении нескольких сотен метров; ширина аллеи была три шага; каждый индеец был вооружен прутом. Пленные должны были пробежать по этой аллее под градом ударов. Тому, кто пробежит через всю аллею и благополучно достигнет горы, была обещана жизнь.
Генрих решил, что будет защищать свою жизнь до последней крайности. Не раз за эти дни, когда он обдумывал план бегства, ему вспоминалось то время, когда он так тяготился своей, ни для кого не нужной жизнью, как искренно желал умереть; вспомнился Севрэн, вырвавший его из этой мрачной апатии. Да, тогда было совсем другое: он был один, а теперь не то. Ценою всевозможных страданий и усилий он хотел жить во что бы то ни стало, чтобы свидеться с Севрэном и Сэгином, чтобы общими силами потрудиться для освобождения дорогих пленниц и теперешних своих товарищей по несчастью. В его душе теперь было столько новых чувств, новых привязанностей, что в нем пробудилась жажда жизни. Он весь погрузился в мысль о побеге. Успех Санхеса подал и ему некоторую надежду. Но прежде всего надо было раздобыть оружие. Он был очень искусен на бегу и мог бы спастись даже без оружия, благодаря одной быстроте своих ног. Но что если между навагоями найдется такой же быстроногий? Чем оборониться? Его могут убить, конечно, это он знает, но такую скорую смерть он предпочитает тем мучениям, которые ожидают его завтра. Итак, с оружием или без него, он решился попытать счастья, хотя бы за эту попытку пришлось заплатить жизнью.
Барнея развязали, он должен был бежать первым. На том месте, откуда начинался бег, стояла кучка навагоев. И старики, и дети, и больные — все пришли, чтобы насладиться зрелищем.
И уж, конечно, никому из присутствовавших краснокожих не приходило в голову, что один из пленных замышляет в эту минуту бегство, бегство с равнины, покрытой сотнями людей, где все входы и выходы заняты часовыми, где пасется стадо мустангов, готовое к погоне.
Бедняга Барней тронулся в путь. Он был плохой бегун: не дошел и до половины аллеи, как упал под ударами палок. Его, окровавленного и без чувств, вынесли под насмешки толпы. Второго, а за ним и третьего пленного постигла та же участь. Очередь была за Генрихом.
Его развязывают. Он потягивается и разминает затекшие руки и ноги, собирается с силами, призывает всю свою энергию и бодрость для предстоящего дела. Сигнал подан. Индейцы становятся на места и потрясают своими палками в ожидании начала бега и начала истязаний.
Дакома все еще стоит позади Генриха.
Одним взглядом Генрих определяет расстояние, отделяющее его от Дакомы, отступает назад на несколько шагов как бы для разбега и, поравнявшись с навагойским вождем, быстро оборачивается к нему, мгновенно вырывает у него томагавк из-за пояса и заносит его над головой Дакомы, но тот успевает уклониться от удара. Ударить во второй раз уже нет времени. Генрих, как бешеный, бросается бежать… но не по аллеи, где стоят в два ряда молодые воины, а в сторону стариков; те выхватывают ножи, чтобы преградить дорогу беглецу и уложить его на месте, но Генрих делает необыкновенно высокий прыжок через головы некоторых, других отталкивает в сторону и бежит — бежит стремительно по равнине к лесу. Через минуту все летят за ним в погоню.
Генрих бежал по избранному направлению, к тому месту, где паслись лошади. Пробежав милю, он обернулся: лучшие бегуны отстали и были шагов на триста позади, но Генрих к ужасу увидел, что некоторые уже садятся на лошадей. До табуна оставалась еще миля; если свистнуть, услышит ли его Моро на таком расстоянии? Генрих решился попробовать, он пронзительно свистнул и закричал:
— Моро! Моро!
И вот от стада уже отделяется какая-то лошадь — это Моро! — оглядывается в его сторону, весело ржет и как молния бросается к хозяину. Генрих вскакивает на него и без седла, без узды несется на своем арабском коне к западной окраине долины. За ним раздаются крики и проклятия индейцев. Генрих оглядывается, видит десяток скачущих за ним всадников, но теперь он уж не боится их: он слишком хорошо знает превосходство своего Моро. И когда Генрих, проскакав двенадцать миль по долине, добрался до горного хребта, он увидел, что преследовавшие его краснокожие находились еще только на середине долины.
Несколько дней отдыха на обильном пастбище восстановили вполне силы Моро, и он без труда стал взбираться на гору…
Дорога шла лесом между кедрами, делала изгибы и наконец, обратившись в узкую тропинку, выходила на берег пропасти. У обрыва Генрих как раз должен был очутиться в виду наблюдательного поста с вершины.
Он не ошибся: пост сторожевой был, но состоял, по счастью, только из одного индейца. Индеец сидел на вершине холма, темнокрасная фигура его отчетливо обрисовывалась на голубом фоне неба. Расстояние между ним и Генрихом было в двести метров, а по тропинке надо было проехать на виду почти третью часть этого расстояния. До сей поры индеец ничего не слыхал. Он сидел, повернувшись к беглецу спиной и устремив взор на долину. Пика его была воткнута в землю, тут же лежал лук и колчан со стрелами. На нем были только томагавк и нож.
В одно мгновение Генрих решил добраться до ущелья, прежде чем индеец успеет спуститься и загородить путь. Он стал подвигаться медленно, со всеми предосторожностями, надеясь пройти незаметно. Внизу ревел поток и заглушал топот копыт Моро. Глядя то на опасную дорогу, то на часового, Генрих пробирался по карнизу. Шагов через двадцать он выехал на небольшую площадку и тут, к ужасу своему, увидел, что индейский часовой не один; инстинктивно он ухватился за гриву Моро. Это было знаком коню остановиться.
Впереди, заграждая путь, стоял еще индеец и с ним две лошади в поводу; на мустангах были седла, к одному из них привязано было лассо, конец его индеец держал в руке и, казалось, дремал; подле него были лук, стрелы и пика.
Ехать далее необходимо, но как пройти незамеченным? Вернуться назад невозможно: тропинка так узка, что повернуть негде… Генрих уже подумал было слезть с лошади, подобраться тихонько к индейцу и раскроить ему череп томагавком. Это жестоко, но никакого другого выхода не представляется… Моро лишил его возможности привести этот план в исполнение. Горя нетерпением покончить это опасное путешествие и наскучив стоять на месте, Моро фыркнул и стал бить копытом. Мустанги тотчас отозвались ржанием… Навагой проснулся, схватил лук, вскочил на лошадь; товарищ его в то же время закричал что-то с холма и стал быстро спускаться к ним.
Головы двух лошадей встретились, они остановились, раздувая ноздри. Встреча произошла как раз на самом узком месте тропинки. Ни та, ни другая лошадь не могла ни отступить, ни повернуться: одна из них должна была очистить дорогу и слететь в пропасть — падение с высоты тысячи футов и бешеный поток внизу!
В эту критическую минуту три плана мелькнули в голове Генриха: заставить Моро двинуться вперед и напором своим столкнуть мустанга в пропасть… Но на Моро не было узды, а у Генриха не было шпор, чтобы заставить его сделать это; успех был сомнительный. Затем Генрих думал пустить томагавк в голову индейцу… Но если он промахнется… Наконец он решил соскочить с коня наземь и броситься на лошадь индейца. Пока он слезал, стрела чуть не задела его по щеке, она миновала только благодаря быстроте его движений.
Генрих протиснулся подле Моро и встал перед мустангом. Животное с фырканьем поднялось на дыбы, но, конечно, сейчас же опустилось на прежнее место. Индеец готовился пустить вторую стрелу, но ей не суждено было летать. В тот момент, когда лошадь опускала передние ноги на землю, Генрих со всего размаху треснул ее топором по голове; мустанг осел и, потеряв равновесие, сорвался, полетел в пропасть, унося с собою всадника, тщетно старавшегося высвободиться из седла. Оба летели вниз; раздался глухой шум падения — они достигли потока.