Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 74)

Мысль, что дочь его находится в смертельной опасности, поразила Сэгина. Он воззрился вверх, на старого жреца, с которого и Генрих не спускал глаз, и оба были поражены холодной злобой, изображавшейся на его лице. Все в его фигуре говорило об упорной решимости скорее умереть, чем выдать ту, которую он хотел сохранить себе. Этот старик обладал способностью почти демонической — владеть умами суеверных дикарей.

Обуреваемый страхом за жизнь своей дочери, Сэгин бросился к лестнице и вместе с Генрихом и несколькими охотниками влез на крышу храма. Там он бросился на старика, схватил его за волосы и закричал:

— Веди меня к Царице тайн: это моя дочь!

— Твоя дочь — Царица тайн? — возразил индеец, трепеща за свою жизнь и все-таки упорствуя в своем отрицании. — Нет, белый, она не вашего роду и племени. Она — дочь солнца, дитя одного навагойского вождя.

— Не искушай меня, старик, не глумись надо мной. Послушай, если моей дочери причинят малейший вред, — знай, я не оставлю ни одного человека в живых во всем вашем городе. Иди же, веди меня к ней в подземелье.

— В подземелье! В подземелье! — кричат за ним охотники.

Сильные руки хватают старика за плечи и за длинные космы. Перед его глазами машут окровавленными ножами и почти спускают его по лестницам вниз. Он не сопротивляется, сознавая, что за малейшее упорство заплатит жизнью.

Достигнув нижнего этажа, он делает знак остановиться; его опускают на землю, он входит в дверь, завешенную буйволовыми шкурами.

Сэгин хватается за длинное платье жреца из боязни, чтобы тот не скрылся, и идет вслед за ним вместе с несколькими из своих.

Они переходят из одного коридора в другой — целый лабиринт темных переходов — и наконец попадают в слабо освещенную комнату. Фантастические изображения и символы индейской религии поражают белых. Стены покрыты страшными рисунками и шкурами хищных зверей. Тут голова бурого медведя и белого бизона, каркажу, пантеры и пасть волка с оскаленными зубами, там и сям рога разных зверей, и между ними, уродливо сделанные из дерева и местной красной глины, идолы. На очаге, стоящем посредине, горит слабый синеватый огонь. Это и есть священный огонь, огонь, тлеющий и не угасающий многие века в честь и славу бога Кветцалькольта.

Но охотникам не до того теперь, чтобы разглядывать эти диковины. Они бегают по всем углам, ищут и шарят, опрокидывают идолов и священные сосуды. Громадные змеи ползают по земле и обвиваются вокруг их ног. Все эти гады потревожены внезапным нашествием и яростно бросаются на нарушителей своего покоя. Люди давят их ногами, бьют прикладами; крики людей, шипенье змей, удушливый смрад от очага — все вместе представляет страшный хаос.

— Где же капитан? — раздаются возгласы со всех сторон.

— Прислушайтесь, — говорит им Генрих, — там кричат, голос женщины! Вот Сэгин заговорил! Ребята, за мной!

Охотники поднимают шкуры, закрывающие вход в соседнее помещение, бросаются туда, и глазам их представляется следующая картина: Сэгин в объятиях своих держит прелестную девушку, богато украшенную золотыми побрякушками и перьями. Девушка вырывается из его объятий. Сэгин одной рукой удерживает ее, другой поднимает рукав на левой руке, ищет и находит родимое пятно.

— Да, это она, она! — кричит он дрогнувшим голосом. — Благодарю Тебя, Боже, я нашел ее. Адель! Адель! Ты не узнаешь меня? Я — твой отец!

Девушка продолжает кричать. Она отталкивает Сэгина и протягивает руки к старому индейцу, призывая его на помощь. Отец говорит ей что-то с горячей нежностью, она его не слушает, отворачивается от него; наконец ей удается вырваться из рук отца, и она волочится по земле к старику и обнимает его колени.

— Она не хочет знать меня! Дитя мое, моя дочь!

Сэгин говорит ей на навагойском наречии, чтобы заставить понять себя и выслушать: родного языка она совсем не понимает.

— Ты? — закричала она. — Ты мне отец? Нет, ты белый, ты враг моего племени! Не трогай меня! Прочь, бледнолицый…

— Дорогая Адель, не отталкивай своего отца, вспомни…

— Мой отец был великий вождь. Он умер. Теперь солнце — мне отец. Я — дочь Монтецумы, царица навагоев!

И, произнося свой титул, девушка выпрямилась во весь рост и гордо оглядела своих врагов с видом оскорбленного величия.

— О, Адель, — продолжал Сэгин, — посмотри на меня! Неужели ты совсем забыла и меня и мою любовь к тебе? Если ты меня не признаешь, быть может, ты признаешь черты твоей матери, твоего ангела-хранителя, она не перестает оплакивать свою потерю с той минуты, как индейцы похитили тебя!

Сэгин снял с груди миниатюрный портрет и показал его дочери; та с любопытством глядела на портрет, но ни одна черта ее лица не дрогнула и не обнаружила какого бы то ни было волнения. Удивленные глаза ее переходили с портрета на Сэгина, потом вдруг она сделала рукой величественный жест, как бы предлагая белым не осквернять долее храма своим присутствием. Очевидно, она забыла родную семью, родной язык и стала совершенной индианкой!

Генрих не мог удержаться от слез, глядя на несчастного своего друга. Сэгин стоял молча, погруженный в глубокую печаль. Голова его упала на грудь; бледный, безжизненный, он глядел и ничего не видел перед собой. Генрих понимал, как велико должно быть страдание этого человека: вот результат всех его трудов, сражений, подвигов в течение многих, долгих лет.

Какое-то время Сэгин молчал, как бы собирая свои разбитые мысли, затем резким голосом сказал:

— Уведите ее. Быть может, Господь сжалится над нами и когда-нибудь вернет ее нам.

Опять пришлось проходить через ужасную залу, чтобы выйти на наружную террасу храма. Но, подойдя к перилам, Генрих увидал зрелище, которое навело на него гораздо больший ужас. Не потоки крови испугали его — к этому он уже успел привыкнуть, — он почуял тут что-то зловещее в самой атмосфере, что-то предвещавшее полный разгул и разнузданность страстей.

Перед храмом стояла толпа: женщины, молодые девушки и дети — человек около двухсот. Одеты они были различно, одни были завернуты в полосатые одеяла, на других были туники, покрытые павлиньими перьями, на немногих — европейские платья, добытые грабежом у белых. Все это были индианки; были между ними и старухи, но большинство были молодые и красивые. Они сидели и стояли группами, но какой-то жалобный ропот проносился по всей их толпе.

Прежде всего Генриху бросилась в глаза кровь, струившаяся по их ушам и лицу, То были следы насилия: из ушей у них повырывали драгоценные серьги. Охотники за черепами окружали эту толпу и о чем-то совещались. Из их карманов торчали золотые и другие вещи. Очевидно, это они присвоили себе все драгоценности. Но нечто еще более ужасное поразило Генриха. Свежие окровавленные скальпы висели за поясами у многих охотников. Рукоятки ножей были в крови, и вся ватага разбойников имела страшный, отталкивающий вид.

Черные тучи заволокли все небо, молния временами бороздила их, слышались отдаленные раскаты грома, и эхо рокотало по окрестным горами и ущельям. Гроза как нельзя более соответствовала тому, что происходило среди людей.

— Привезите обоз! — крикнул Сэгин, выходя из храма с дочерью.

Немного погодя, по приказу его подъехали мулы и весь багаж.

— Отберите по домам все, что найдете съестного, и уложите поскорее.

Что только попадалось под руку: сушеное мясо — тазахо, сушеные плоды, кожи и орехи — все было собрано и уложено.

— Это все, что у нас есть, и я боюсь — не хватит на обратный путь. Теперь, Рубе, выбери пленных. Всех мы не можем захватить. Возьми человек двадцать, но выбери таких, которым цена выше и которых обменять будет выгоднее.

Сэгин направился к обозу, чтобы на одном из мулов устроить свою дочь.

Рубе исполнил возложенное на него поручение: он отобрал двадцать молодых индейцев, девушек и мужчин, одежда которых доказывала их принадлежность к высшим слоям общества.

— Ах, — воскликнул один из самых свирепых охотников — Киркер, — ведь навагой берут же в рабство наших белых! Отчего бы и нам не взять из их племени несколько молодых женщин? Они бы нам служили на бивуаках. Право, так!

— Эх, ты! — возразил ему Гарей. — А чем мы их кормить будем?

— Ну, мяса у нас много запасено, — возразил Киркер, — а если не хватит провизии, мы бросим индейцев, — конечно, сняв с них предварительно то, что поценнее…

При этом он многозначительно провел рукой вокруг головы — жест для всех понятный.

Многие товарищи поддержали предложение Киркера и по его примеру хватали молодых индианок и привязывали их к своим мулам. Раздался плач и вой похищаемых женщин.

Конечно, среди охотников были и такие, которые не одобряли дикого насилия и оставались в стороне, немало было и таких, которые, не принимая личного участия в этом разбое, тем не менее добродушно посмеивались, глядя на подвиги своих товарищей.

Сэгин в это время находился с другой стороны храма, где устраивал свою дочь. Но шум, крики и вопли, раздававшиеся по ту сторону, обратили на себя его внимание. Он поручил свою дочь попечению Эль-Соля и Луны и побежал на шум.

Увидав множество женщин, привязанных к спинам мулов, он вдруг понял, что произошло тут без него. Ему захотелось пристыдить охотников.

— Рубе, — сказал он зверолову, — что же это? Это те пленные, которых я приказал тебе отобрать? Их тут как будто слишком много?