Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 49)
Некоторые носили баки, другие — усы, но и то и другое было тщательно завито. Походка у всех казалась неторопливой и небрежной, что вообще характерно для восточных американцев. Генрих вообразил сначала, что это охотники, и был бы не прочь вступить в их компанию; но общество оказалось очень замкнутым и не желало принять постороннего в свою среду. Никто не хотел заметить попыток Генриха познакомиться, и он прекратил их.
Итак, он продолжал удивляться разгулу этой веселой компании, не разрешив еще вопроса, кто они такие. С приездом Севрэна он узнал наконец, что это были за люди.
На третий день по приезде в город Генрих поспешно спускался на зов обеденного колокола, так как теперь после прогулок верхом у него всякий раз появлялся порядочный аппетит. В передней он увидел тех, кого называл клубом охотников; они окружали вновь прибывшего.
Впервые теперь ими было обращено внимание на молодого человека; некоторые даже улыбнулись ему. Генрих недоумевал, что бы значила эта необыкновенная любезность, но в это время особа, которую они все окружали, вырвалась навстречу молодому человеку и восторженно приветствовала его. Это был Севрэн, который осыпал своего кузена вопросами о его здоровье и радостными восклицаниями, он, по-видимому, не стеснялся присутствия посторонних лиц, и они, вопреки требованию приличия, громко продолжали смеяться, называя Севрэна приятелем и добрым малым.
Впрочем, шутки их были безобидные, и Севрэн первый же смеялся им. Генриху он сказал:
— Нужно тебя представить этим господам; это мои друзья.
— Кто они такие? — спросил Генрих. — Вероятно, охотники или богатые плантаторы, которые собрались здесь, чтобы попользоваться городскими удовольствиями?
— Нет, просто степные купцы, как и я. Вот это Бент, вот Сублет, а это большой Джерри Фольгер.
Когда представление кончилось, купцы поочередно выразили сожаление, что не знали того, что Генрих — кузен Севрэна.
— Если бы мы знали, что вы из наших, — сказал Биль Бент, — мы тотчас побратались бы с вами. Но вид у вас, точно у молодого ученого, только что покинувшего университет. Вы казались таким степенным, что я готов был голову прозакладывать, что у себя в комнате вы смеетесь над нами и считаете грубыми, неотесанными парнями.
— Достаточно комплиментов, — сказал большой Джерри Фольгер, — мы только-только успеем что-нибудь выпить до второго звонка.
Была весна, и мята была в полном цвету. Купцы спросили себе прохладительное питье из мяты. Приготовление и поглощение питья заняло время до обеда.
По обыкновению обед состоял из дичи, буйволового языка, пулярок и сочных иллинойских лягушек. Когда другие удалились, группа охотников продолжала заседать за столом. Биль Бент предложил выпить мадеры за здоровье родственника Севрэна и, к удивлению Генриха, приказал принести корзину вина — 12 долларов бутылка.
Генрих находил, что одного вида этой батареи бутылок достаточно, чтобы опьянеть, но у купцов были крепкие головы, и они как ни в чем не бывало продолжали свои возлияния.
Веселость их дошла до высших пределов, и Биль Бент пропел под гитару испанскую песню, солидный Джерри Фольгер протанцевал индейский танец, чтобы дать о нем понятие Генриху, а в довершение всего молодой Сублет предложил пропеть гимн. От этого гимна задрожали стекла, гул наполнил всю комнату, а снаружи приветствовали певца аплодисменты.
На другой день Генрих Галлер проснулся с ужасной головной болью, но без всякой досады на причину этого расстройства.
— Что ты скажешь о моих друзьях? — спросил его Севрэн, пока он одевался. — Конечно, они грубоваты, но за грубоватой внешностью скрывается хорошее и надежное содержание. Перспектива пробыть в их обществе несколько месяцев не пугает тебя?
— Нисколько, — ответил Генрих. — Вчерашний день выбил меня немного из колеи, но я думаю, что это мне полезно.
В эту минуту человек шесть из компании ввалились в комнату молодого человека в сопровождении слуги, несшего стаканы, обложенные льдом и наполненные какой-то желтой жидкостью.
— Глоток холодного напитка из хереса, мистер Галлер, — сказал Биль Бент, — лучшее лекарство для выздоравливающего. Пейте смело, это отличный напиток. Вы мигом освежитесь.
— Вы и вправду едете с нами? — спросил другой.
— Да, конечно. Я ждал только кузена, чтобы спросить у него, чем я должен запастись. Я не хочу следовать за вами в полнейшей праздности, милый Севрэн. Я также хочу иметь свой товар и продавать его в Санта-Фе. Итак, господа, если кто из вас желает помочь мне в выборе товара, то должен согласиться на одно мое условие: сегодня за обедом я угощаю вином — это будет оплатой за услугу.
Купцы посмеялись остроумию, с которым Генрих хотел отплатить им за вчерашнее угощение. Они все готовы были сопровождать Генриха, и к обеду он успел накупить себе миткалю, разных мелких железных и медных вещей и зеркал; телегами же и мулами он должен был запастись в форте Индепенденте, откуда караваны выходили в степь.
Через несколько дней Генрих вполне освоился с молодыми купцами. Его, правда, находили чересчур серьезным, но серьезность искупалась приветливостью и любезностью; поэтому он стал вскоре всеобщим любимцем. Радушный прием, оказанный ему сначала, обусловливался уважением, которое все питали к Севрэну, но скоро личные качества самого Генриха расположили к нему всех.
Глава II
ЦЕНА КРОВИ
Употребив неделю на то, чтобы запастись мулами и фургонами, или вагонами, как их там называют в местечке Индепенденте, караван двинулся наконец в путь по равнине; он состоял из ста вагонов и двухсот человек.
Генрих Галлер так увлекся новой ролью степного купца, что его товаром наполнились два вагона. Для надзора за ними и для управления мулами он нанял двух длинных худых миссурийцев. Кроме того, Севрэн, ни на минуту не терявший из виду состояние здоровья и настроение своего кузена, приставил лично к нему слугу канадца по имени Годэ, которого он знал как честного и веселого парня, способного разогнать грустные мысли своего господина. Читатель поймет, конечно, что в степи не может быть речи о строгом этикете: преданный слуга превращается скоро в друга, а если он умен и остроумен, то ничто не мешает ему забавлять своего господина в долгие часы отдыха.
Но что сталось с нарядными джентльменами из гостиницы Плантаторов? Около фургонов видны были люди, одетые в охотничьи платья, в шляпах с нависшими полями. Между тем это были они, и хотя от черного костюма с брильянтами в галстуке не осталось и следа, нельзя было и теперь отрицать в их новом костюме многих достоинств, а именно: сочетания изысканности с целесообразностью. Все, за малыми исключениями, были одеты одинаково, а Генрих Галлер представлял из себя, по общему мнению, безукоризненный образец, блестящий своей новизной. В самом деле, каждая деталь его туалета подвергалась при покупке строгой критике товарищей, а потому весь костюм вышел классическим для людей этой профессии: охотничья блуза из пестрой замши, украшенная шитьем и стежкой, суконные серого цвета панталоны, на ногах тяжелые сапоги с медными шпорами, цветная рубашка, голубой галстук и широкополая шляпа «гуайякиль» дополняют наряд. За седлом Моро находится весьма ценный предмет, свернутый в трубку: это макинав — плащ на случай дождя и постель на ночь. Фасон его чрезвычайно прост; это громадный кусок красного сукна, вверху сделано круглое отверстие, в которое только и может пролезть голова. Когда холодно или дождь идет, Генриху стоит только накинуть макинав, и он защищен с головы до ног; если же он верхом, то плащ защитит вместе с ним и Моро от злой непогоды.
Кроме непогоды в степи есть и другие опасности, поэтому Генрих вооружен с головы до ног: в кобурах у него два шестиствольных револьвера Кольта большого калибра, два других, поменьше, в пять стволов, заткнуты за пояс, кроме того, у него великолепное ружье, за поясом у него торчит особого рода нож из тонкой стали. Наряд молодого человека завершается охотничьей сумкой, пороховницей в виде груши, висящей на ремне, оплетенной флягой и сумкой с провизией.
Если Генрих Галлер не мог перед товарищами особенно похвастаться своим вооружением, то лошадью своею он, несомненно, вправе был гордиться, так как не было подобной во всем караване. Недаром возбуждала она всеобщую зависть: караван шел уже неделю, а между тем лошадь по окончании дневного перехода не обнаруживала ни малейшей усталости, тогда как мустанги у других были всегда к вечеру измученные и усталые. Многие предлагали Генриху хорошие деньги за лошадь, но, во-первых, молодой человек не нуждался в деньгах, а во-вторых, он ни за что бы не расстался с таким животным, которое прибегало на зов и служило ему верой и правдой. И наконец, продавая Моро, пришлось бы расстаться с Альпом, который ни на шаг не отставал от лошади, а ночью спал у нее между ногами.
Путешествие продолжалось несколько дней без каких-либо замечательных событий. Севрэн, окружавший Генриха самой нежною заботливостью, с радостью замечал, что здоровье его улучшается, а с ним вместе возрастает и веселость; веселость эта проявлялась особенно на остановках, где все старались развлечься какими-нибудь шутками или остротами. Хоть купцы и жаловались на однообразие путешествия, молодой человек не переставал восхищаться открывшейся перед ним картиной природы. Он любовался небом, степью, холмами, вагонами — кораблями степей, окружающей их темною зеленью; при спусках они растягивались гуськом и представляли одну бесконечно тянущуюся линию.