Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 48)

Необузданная натура Севрэна не выдержала тут: он испустил несколько проклятий, ударил по столу так, что тот чуть не разлетелся, вытер кулаком заплаканные глаза и сказал:

— Я никогда не прощу вам этого! И что после этого вся ваша медицина? Шарлатанство, годное только на то, чтобы морочить дураков!

Чтобы поддержать честь своей профессии, доктор начал излагать историю болезни Генриха Галлера со всеми ее последовательными видоизменениями. Рассказ этот не представлял ничего нового для Севрэна, так как он не раз уже слышал его за неделю своего пребывания в Новом Орлеане. Только конец речи доктора обратил на себя его особенное внимание.

— Вот если бы можно было произвести реакцию! — воскликнул доктор.

— Реакцию! Значит, вы до сих пор еще не произвели должной реакции всеми вашими лекарствами? В таком случае я берусь произвести реакцию, разумеется, другими средствами, не пилюлями и не микстурами, — и Севрэн направился к двери больного.

— Будьте осторожны, Севрэн: ваш двоюродный брат очень слаб, не волнуйте его.

— А вы уж чересчур берегли его, позволяли ему на досуге предаваться горю. Все кругом, до печального вида слуг включительно, напоминало ему, что он остался один на свете, что он никому больше не нужен и ни на что не годен — так, по крайней мере, сам он выразился, когда я по приезде заговорил с ним. Войдите со мною, доктор, но не мешайте мне действовать.

Карл Севрэн был из тех людей, которые не идут, а бегут к своей цели; поэтому, очутившись около своего двоюродного брата, заваленного книгами и журналами, на которые он, впрочем, не обращал никакого внимания, Севрэн прямо приступил к осуществлению задуманного им плана.

— Мне кажется, Генрих, что вид у тебя теперь лучше, не явился ли у тебя аппетит перед обедом?

— Я даже позабыл, что такое аппетит, — сказал молодой человек.

— Хорошо ли ты спал эту ночь?

— Я вовсе не сплю, — с улыбкой отвечал Генрих.

— Ты решительно хочешь привести меня в отчаяние?

— Вас? — удивленно переспросил больной.

Генрих Галлер мало знал своего двоюродного брата, изредка приезжавшего в Новый Орлеан. К тому же грубость манер этого степняка-купца не слишком нравилась молодому человеку, воспитанному среди роскоши и утонченности. Когда приехал Севрэн, молодой человек подумал, что конец его близок, и мысль эта была ему даже приятна. Относительно двоюродного брата он решил, что тот, следуя лишь закону приличия, приехал в вымерший дом закрыть глаза последнему родственнику. Удрученный смертью всех близких, молодой человек, если и пережил эпидемию физически, то нравственно не мог помириться со своим одиночеством. Он умирал, потому что не чувствовал влечения к жизни.

Севрэн понял обидный для него смысл этого восклицания, но, не показывая вида, взял руку больного и сказал:

— В самом деле ты меня приводишь в отчаяние. Мне нельзя долго оставаться в Новом Орлеане: у меня есть спешные дела на Востоке. Если ты скоро не выздоровеешь, тебе нельзя будет отправиться со мною, как бы я того желал.

Доктор Вальтон поднял плечи от удивления, больной посмотрел на свои руки, выделявшиеся своей худобой и белизной на темном одеяле.

— Я понимаю вас обоих, — сказал Севрэн, бросая укоризненный взгляд на доктора, — но я убежден, что от самого Генриха зависит, быть или не быть здоровым. Ты никуда до сих пор не ездил, Генрих. Ты хотел сделаться ученым, каким был твой отец… О как я его любил! Ты ничего не хотел знать, кроме книг. Я книги не браню, хотя сам редко в них заглядываю. И знаешь ли, почему? То, что другие вычитывают из книг, я узнаю из самой жизни, из живой природы. Когда мы заживем вместе, ты, конечно, многому меня научишь, но и я смогу многое тебе показать. Когда мы с тобой проедемся по дикому Востоку и ты увидишь горы и их склоны с богатой растительностью, увидишь эти райские сады, тебе станет непонятно, как можно променять эту ширь на душный город. Ты полюбишь степь и жизнь в ней, полную приключений, где каждый новый день приносит новые случайности. Ну, скажите, разве не полезно для молодого человека поездить по свету? По-моему полезно и приятно. Ты качаешь головой… А вы, доктор? Чего же вы молчите? Разве вы не одобряете моего плана увезти брата?

Доктор пустился в пространное описание тех местностей, по которым ходили караваны Севрэна, он стал перечислять богатую растительность прерий. Тут был и молочайник со своими серебристыми листьями, и оранжевые лепестки ластовня, и многое другое. Нарисовав картину снежных высот, обрамляющих горизонт, он пустился в описание лесов, которые растут по склонам гор, указал на их летнее убранство, на пестроту листвы осенью, на пернатых обитателей, украшенных разноцветными перьями, словно драгоценными каменьями, как голубая сойка и всевозможных цветов попугаи…

Но напрасно доктор тратил свое красноречие, описывая прелести дальнего путешествия, и даже, возбужденный собственным рассказом, вспомнил юношеские подвиги, совершенные им на охоте в этих самых равнинах: больной равнодушно смотрел на рассказчика и, казалось, слушал его из одной вежливости.

— Что же, Генрих, — спросил Севрэн, — явилось ли у тебя желание посетить эти места?

— К чему? — прошептал больной и сделал едва заметное движение головой.

Купец схватил руку молодого человека, сжал ее, может быть, сильнее, чем бы следовало, и, стоя у изголовья больного, произнес с чувством:

— К чему? Да к тому, чтобы мне не уезжать отсюда с разбитым сердцем, к тому, чтобы нам двоим составить одну семью. Я одинок; ведя бродячий образ жизни, я не мог жениться. Поэтому я посвятил себя дяде и его семье, и твой покойный отец знал, что я работаю для вас. Теперь и ты стал одинок; но ты мне еще дороже. Если же ты так мало ценишь мою привязанность, что не хочешь ради этого жить, то, повторяю, я уйду, простив тебе, но с болью в сердце… Если бы твой отец был жив, он сказал бы тебе, что я не заслуживаю такого отношения.

Больной привстал со своего ложа и широкими глазами глядел на грубого родственника, лицо которого совершенно преобразилось под влиянием глубокого и искреннего чувства.

На последние слова Севрэна Генрих, склонившись к нему, произнес:

— Значит, ты любишь меня, брат? Значит, я не один на свете, как я воображал?

— Конечно, нет! — воскликнул Севрэн, обнимая своего родственника так горячо, что доктор счел себя вынужденным сдержать его восторг.

Но купец не обращал никакого внимания на советы медика; он обнимал и трепал Генриха, как маленького ребенка, спрашивая его:

— Выздоровеешь ли ты, наконец, хочешь ли ты выздороветь?

— Да, хочу.

— И ты отправишься со мною и не расстанешься со мной больше?

— Да, обещаю.

Через три месяца Генрих Галлер прибыл в Сент-Луи, где у него было назначено свидание с двоюродным братом, так как тот не мог дождаться на месте его выздоровления. Он был еще слаб, осталась некоторая медлительность в движениях. Однако путешествие, совершенное весною, в первых числах апреля, укрепило его. Он испытывал наслаждение, равно присущее и молодому и старому, — наслаждение знакомства с новой местностью, с новыми типами людей. Поэтому-то он не очень огорчился тем, что прибыл в Сент-Луи раньше своего родственника, который, посылая ему маршрут, дал очень много времени на отдых выздоравливающему. Генрих Галлер пренебрег остановками и приехал тремя днями раньше срока в гостиницу Плантаторов в Сент-Луи. Содержатель гостиницы объявил ему, что Севрэн должен еще находиться на верховьях Миссури, занятый закупкой товара. Генрих не терял времени даром: он гулял по городу и по валу, объездил окрестности Сент-Луи на своей лошади, которую взял с собою в уверенности, что она пригодится ему в пустыне и не осрамит себя.

Это был великолепный конь, полукровный араб, которому первый его хозяин, испанец, дал кличку Моро. Темно-гнедой, с тонкими ногами, быстрой и твердой поступью, конек был достойным потомком своих арабских предков. Генрих Галлер скоро оценил своего товарища, привязавшись к нему сам, сумел и его привязать к себе.

Только что он прибыл в Сент-Луи, как случай свел его с одним швейцарским эмигрантом; у него он купил великолепного ньюфаундлендского пса Альпа, который сейчас же подружился с Моро. Молодой человек рад был иметь под руками эту пару красивых и умных животных, так как за все время пребывания его в гостинице Плантаторов ни одно человеческое существо не изъявило желания познакомиться с ним или даже заметить его.

Между тем народу в гостинице было много, и была одна компания джентльменов, по-видимому, очень дружная, так как они не расставались все время. Когда Генрих возвращался со своих длинных прогулок верхом на Моро и в сопровождении Альпа, он всегда встречал этих людей, шатающихся бесцельно по улицам. За столиками компания эта держалась особняком, шумела, ела больше других, пила дорогие вина и курила громадные сигары.

Генриха очень интересовало странное поведение этих людей, так как до сих пор он ничего подобного не видал в обществе, среди которого вращался в Новом Орлеане.

Все они занимались, вероятно, одним делом, так как, кроме неизбежного различия в лицах, которое замечается во всяком обществе людей, они имели очень много сходства между собою. Одеты были одинаково, в черные костюмы; брильянтовые булавки в галстуках слишком бросались в глаза своими размерами и обличали недостаток вкуса; но зато шелковые жилеты были безукоризненны, а чистое тонкое белье выделялось на шее, казавшейся бронзовой от загара.