Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 50)

Течение реки обозначалось издали рядом высоких хлопчатников; их стройные, как колонны, стволы несли густую шапку серебристой листвы. Линии деревьев казались гигантскими изгородями.

Часто приходилось переправляться через реки иногда вброд, иногда вплавь; тогда всплывали и вагоны. Время от времени путникам попадались лани и антилопы, в которых они стреляли.

Иногда, выбрав тенистое местечко на берегу ручья, караван делал дневку. Во время такого отдыха обыкновенно исправлялись погрешности в платье и упряжи. Генриху при этом нечего было делать: двое его слуг миссурийцев оказались ловкими малыми, которые справляли все хозяйственные мелочи, не беспокоя своего господина. Севрэн всегда готов был в затруднительных случаях заменить своего кузена.

Во время остановок молодой человек заслушивался рассказами своих товарищей, которые любили вспоминать былое.

Самым интересным рассказчиком, имевшим про запас всякие, и грубые, и трогательные рассказы, был, без сомнения, Годэ. Кем-кем он только не был: и охотником-звероловом, и путешественником, и проводником по лесам, и чего-чего не видал он в пустынях Востока.

Вопросы, задаваемые ему молодым человеком, касались большей частью индейцев, этого постоянного бича белых путешественников. Пока еще ни один не встретился им. Эти люди с их первобытными нравами крайне интересовали Генриха, он готов был по примеру некоторых гуманных людей проклинать цивилизацию, которая с каждым годом прогоняла все глубже в степь этих бедных детей природы и отнимала у них владения. Он находил много поэзии в их жизни и, не стесняясь, высказывал это.

Такой взгляд не нравился ни Годэ, ни купцам. Однажды, когда Генрих высказал его с чрезмерною пылкостью, Биль Бент, сидевший рядом на траве, возразил:

— Когда мы заедем далеко и вам придется стрелять по этим скотам, вы позабудете ваши филантропические бредни. Практика, любезный друг, убивает теорию. Но, по совести, когда господствует вражда между краснокожими и белыми и последние радуются каждому индейскому скальпу, вы, белый, можете ли все-таки перейти на сторону врагов, которые без жалости грабят, крадут и убивают наших соотечественников?

— Я не отрицаю их преступлений, — возразил молодой человек, — но позвольте мне оплакивать их несчастную участь. Конечно, белые правы, когда принимают меры против крайних проявлений дикости своих соседей, но я нахожу безнравственным платить за головы людей, как это делается, по словам Годэ. А вы сами, Биль Бент, несмотря на ваше презрение к несчастным индейцам, не захотите, я думаю, протянуть руки человеку, который называется охотником за черепами и которого промысел состоит в том, что он продает начальству скальпы убитых им врагов, как доказательство своего подвига. Это напоминает мне практикующийся во Франции и Англии обычай, по которому от городского или земского управления выдается плата за каждого убитого лесного зверя, волка например. Но ведь это же люди! Сознайтесь, Биль Бент, разве вам не было бы противно прикоснуться к руке, на которой отпечатлелась цена крови?

Биль Бент кашлянул в руку, слегка покраснел и начал обмахиваться своей широкополой шляпой.

— Ба! — сказал он. — Вы странно смотрите на вещи, мне это никогда в голову не приходило… С вашей точки зрения — сознаюсь… Но я совсем об этом не думал, когда однажды обедал в Санта-Фе с Сэгином, начальником этих охотников за черепами, настоящий джентльмен, уверяю вас, храбрый, как лев, и притом хорошо воспитанный.

— А как хитер! — добавил Годэ с восхищением. — Во время примирения он пригласил целую деревню на пиршество и предложил им отравленную еду, таким образом скальпы достались ему очень дешево. В другой раз он ухитрился поместить перед пушкой двести дикарей, которые не знали этого орудия. Когда он выпалил, вся куча легла на месте.

Генрих пришел в ужас от этого рассказа. До сих пор Севрэн не принимал участия в разговоре, но тут он сказал:

— Уж и выдумают! Если бы слухи о всех убийствах, приписываемых Сэгину, были достоверны, то не существовало бы более в Северной Америке ни одного индейца. Я знаю, что Сэгин безжалостен на охоте, которою занимается, но я отказываюсь верить, чтобы он прибегал к бесчестным средствам: это не в его характере.

— Все равно! — воскликнул Генрих Галлер. — Этот человек занимается позорным ремеслом, и я готов заклеймить его в лицо.

— Ну зачем же это? — пробормотал Биль Бент.

Такое различие во взглядах только вносило больше интереса в вечернюю беседу, в общем же вся обстановка нравилась Генриху. Воспоминание о дорогих сердцу людях не изгладилось из его памяти, но превратилось в какой-то священный культ. Путешествие доставляло ему нравственное и физическое удовлетворение. Кровь обращалась быстрее в жилах, зрение обострялось, он мог, не мигая, глядеть на солнце. Иногда, не в силах сдержать прилива энергии, которую он чувствовал в себе, он уносился вперед на своем Моро; обыкновенно из таких экскурсий он возвращался с букетом цветов, упоенный их благоуханием, солнечным светом, окружающей поэзией. Одним словом, им овладела степная горячка.

Сначала он не понимал значения этого слова, которое так часто было на языке у его спутников и всегда произносилось ими с усмешкой. Означает оно такое состояние возбужденности, которое заставляет путешественника забывать прошлое, худо ли оно или хорошо, и жить только впечатлениями минуты. Севрэн ничего так не желал для своего родственника, как именно этого забвения. Когда Генрих возвращался с какой-нибудь прогулки веселый и возбужденный, Севрэн говаривал своим товарищам:

— Да простит Бог доктору Вальтону, который считал Генриха неизлечимым. Путешествие на Восток — лучше всех медикаментов из новоорлеанских аптек.

Когда караван стал подъезжать к Арканзасу, вдали начали показываться всадники, но они тотчас же прятались за холмами; это были индейцы из племени понов. В продолжение нескольких дней отряды их бродили вокруг каравана, но страх перед карабинами удерживал их на почтительном расстоянии. Наконец караван достиг берега реки выше известных холмов Плумбут, покрытых плодовыми деревьями. Вагоны поставлены были в круг, а лагерь расположился внутри этого круга.

Отряду нужно было добыть свежей говядины. До сих пор им попадались буйволы только изредка; между тем они въехали в такие места, где буйволов очень много и где они ходят большими стадами.

— Вот куда нужно идти! — вскричал Севрэн, перебивая спор охотников о том, куда направиться, чтобы иметь больший успех. — Вот куда, и у нас будет свежее мясо к ужину!

Охотники, в том числе и Генрих, взглянули по указанному направлению. Пять черных быков выделялись на небольшом пригорке. Тотчас подтянули подпруги, опустили стремена, и наши охотники галопом понеслись на добычу. Севрэн охотно последовал бы за ними, но он боялся насмешек, которыми его щедро награждали за чрезмерную заботливость о Генрихе. Генрих был теперь настолько здоров, что мог быть предоставлен самому себе; Севрэн остался, но отрядил верного Годэ за своим господином.

Охотники неслись во всю прыть; в этот день они проехали немного, и лошади их были свежи. Из трех миль, отделявших их от пригорка, они уже проскакали две; но тут звери почуяли их приближение.

Некоторые новички, в том числе и Генрих, вместо того, чтобы обойти зверя сбоку, неслись прямо на него и спугнули его. Один из буйволов поднял свою косматую голову, начал фыркать и бить землю копытом, затем пустился бежать прочь в сопровождении товарищей.

Охотникам оставалось или преследовать добычу, или ни с чем возвращаться в лагерь. Они избрали первое и очутились перед земляным валом. Это была как бы ступень громадных размеров, которая отделяла одну площадку от другой, более возвышенной, и тянулась на громадное пространство без перерыва, не образуя нигде прогалины.

Это препятствие несколько охладило охотников. Многие повернули назад к лагерю, говоря, что трудность превышает в данном случае удовольствие, доставляемое охотой. Только человек шесть, у которых лошади были лучше, настаивали на своем намерении. Они дали шпоры лошадям и взвились на высоту. Так как Генрих был в их числе, то и Годэ последовал за ним.

Пришлось проскакать около пяти миль, чтобы догнать хотя бы одну молодую буйволицу, которую ранили несколькими пулями.

Содрали шкуру с убитого зверя и начали соображать, далеко ли они отъехали от лагеря.

— Восемь миль с точностью до одного дюйма! — воскликнул Биль Бент.

— Мы находимся возле дороги, — сказал Годэ, указывая на старые следы вагонов, которыми обозначался торговый путь из Санта-Фе.

— Так что же? — спросил Генрих.

— Если мы вернемся в лагерь, то завтра мы должны будем возвращаться той же дорогой, что в общей сложности составит 16 миль, потерянных даром. Если же мы подождем своих, то просто соединимся с ними. Не так ли? У нас есть здесь трава и вода, кроме того, свежее мясо к ужину. Никто, кажется, не позабыл своего одеяла. Останемся здесь в качестве передового отряда. Кто согласен?

Всем понравилось это предложение; даже Генрих Галлер не возражал, хотя и боялся, что Севрэн обеспокоится его долгим отсутствием.

В одно мгновение расседлали взмыленных лошадей и пустили их пастись около, сами же расположились на берегу прозрачного ручья, который бежал к Арканзасу. Набрали дров и развели костер, нарезали мясо ломтями, насадив его на вертел; скоро пламя затрещало от капавшего на него сока. Охотники имели при себе оплетенные бутылки и трубки, таким образом, у них оказалось все нужное для комфорта, они засиделись и заговорились допоздна.