Майкл Вуд – Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации (страница 3)

В 1842 г. Великая Цин потерпела поражение от англичан в Первой опиумной войне, а затем испытала потрясения длившегося шестнадцать лет Восстания тайпинов, жертвами которого стали 20 миллионов человек. Начиная с сороковых годов XIX в. европейские державы стали открывать договорные порты и создавать свои анклавы вдоль всей береговой линии Китая, что шаг за шагом подрывало старые ценности империи. Краткий период восстановления был прерван унизительным поражением в китайско-японской войне 1894 г., а еще через три года Германия вытребовала для себя новые уступки, разрушая и без того изрядно пошатнувшийся авторитет имперских властей. Ощущение кризиса нарастало. В 1898 г. группа прогрессивных чиновников, журналистов и демократов под руководством реформатора Кан Ювэя инициировала «Движение за самоусиление»[11], и молодой император встал на их сторону. Но результаты Ста дней реформ (с 11 июня по 21 сентября) были сведены на нет усилиями консерваторов, которых возглавила вдовствующая императрица-мать. С этого момента император стал пленником в собственном государстве.

В это судьбоносное время начались мятежи. На протяжении 1898 и 1899 гг. в провинции Шаньдун свирепствовал голод. Возмущенные тем, что им казалось иностранной провокацией, отчаявшиеся крестьяне сформировали ополчение, которое получило название «отряды справедливости и согласия» или «кулачные бойцы справедливости и согласия»[12]. В ходе разразившегося насилия они нападали на христианские миссии, разоряя церкви и убивая крещеных китайцев. В конце 1899 г., воодушевившись поддержкой шаньдунского губернатора, группы ихэтуаней начали продвигаться на север, выходя за пределы сельской местности. Миновав нищие и замерзшие поля провинции Шаньдун и покрытые сажей горняцкие города провинции Шаньси, восставшие вышли к предместьям императорской столицы. Поэтому именно сейчас, в день зимнего солнцестояния, когда деревни к востоку и югу от города были охвачены пламенем, предстоящий древний ритуал на алтаре Неба обретал особую значимость, питаемую искренней надеждой на благоприятный исход. Возможно, было еще не поздно изменить предначертанное, воззвав к вековечному небесному порядку, который оберегал китайское государство во всех перипетиях его триумфов и трагедий.

С тех пор как было разгромлено реформаторское движение 1898 г., императрица-мать Цыси захватила власть и поместила своего племянника-императора под домашний арест. Теперь же 64-летняя своевольная и невероятно умная правительница, по-прежнему сохранявшая властные полномочия, сама была потрясена. «Ситуация становится угрожающей, – частным образом признавалась она, – а иностранные державы смотрят на нас глазами тигра, предвкушающего добычу… Все стремятся навязать нашей стране свою волю»[13]. Но великие государственные церемонии должны продолжаться, и никакая другая не была важнее, чем отправление Церемонии, приуроченной к зимнему солнцестоянию: действа, в котором император молит о благополучии от имени Поднебесной, отчитываясь перед предками о состоянии империи и взваливая на свои плечи особое бремя – грехи всей страны.

Процессия почти дошла до южной окраины города, где внешняя стена заканчивалась, и в зимних сумерках начинали проступать поля, каналы и аккуратно остриженные ивы. Сейчас Сыну Неба было 28 лет. В шестилетнем возрасте он стал императором под опекунством императрицы Цыси, а затем приступил к долгому процессу освоения древних конфуцианских премудростей. Его полное лишений детство[14] прошло под присмотром воспитателя, холодного и сурового Вэна, в просторных и мрачных пределах Запретного города, где сменявшие друг друга евнухи издевками и угрозами старались направить его ум на изучение обязанностей правителя. Его долг, как учили, состоял в том, чтобы «быть честным, великодушным, благородным и мудрым», поощрять конфуцианские добродетели и изучать показательный опыт своих предшественников-императоров, как хороших, так и плохих. Став старше и, вероятно, мудрее, он обнаружил, что заперт в позолоченной клетке, на страже которой стоят попечители-тюремщики, а также его собственная робость и нелюдимость: «Когда мы получили право единоличного управления империей, мы понимали всю сложность государственных дел, усугубляемую кризисом, который охватил нашу страну. Поэтому наши мысли днем и ночью были заняты проблемами, осаждавшими Китай со всех сторон».

После десяти лет обучения наукам император внешне являл собой тип мудреца на троне, но в реальности был погруженным в себя, задумчивым человеком, склонным к внезапным эмоциональным вспышкам и никак не подходившим для того, чтобы вернуть империи процветание и могущество. Его советники – прозападные реформаторы, такие как Кан Ювэй и Лян Цичао, – были приговорены к смерти и бежали в Японию, что похоронило надежды императора на конституционную реформу. Как выразилась вдовствующая императрица, их девизом было «защищать и оберегать Китай, а не империю Цин… И они по-прежнему пишут предательские воззвания из-за границы, представляя себя реформаторами, противостоящими консерваторам, и не понимая, что наша империя покоится на прочном фундаменте, а ее правители, почтительно следующие заложенным предками принципам государственного управления, восседают на незыблемом основании». Во всяком случае, прямо сейчас, под бескрайним темнеющим сводом зимнего неба, в бледном свете восходящей ущербной луны это основание по-прежнему казалось прочным.

В то самое утро 20 декабря, когда император готовился к церемонии, англоязычная Peking Gazette в разделе «Вести из столицы» разместила крайне необычное сообщение, посвященное только что вышедшему императорскому указу, который был прямо обозначен как «то, что император вынужден заявить». В своем довольно бессвязном манифесте властитель признал, что Китай сталкивается со множеством проблем, а затем, не скупясь на похвалу, принялся благодарить императрицу-мать: «Мы вступили на трон, будучи еще ребенком, и выражаем признательность Вдовствующей императрице за ее нежную заботу и неутомимую энергию в стремлении привить нашему восприимчивому уму принципы правильного поведения. Нужно признать, что этот процесс продолжался на протяжении почти тридцати лет».

Процессия, наконец, прибыла к святилищу, находившемуся на южных рубежах города. Его строили с 1406 по 1420 г., в царствование императора Юнлэ, при котором был сооружен Запретный город. Ближе всего к воротам стоял сам храм Неба, выделяясь величественным округлым куполом с тройной кровлей и золотым навершием, «сверкавшим подобно жемчужине» в последних лучах солнца. Двигаясь вдоль центральной аллеи, участники процессии подошли к непосредственному месту проведения ритуала – алтарю Неба. Возведенный в 1530 г. императором Цзяцзином, он (как и сейчас) находился внутри огромного огороженного стенами квадратного пространства посреди парка, в котором росли древние кипарисы. Большой трехъярусный алтарь стоял в самом центре под открытым небом и был посвящен культу тянь (обожествленного Неба). «Сияющий в своем гордом одиночестве, он не сравним ни с одним святилищем на земле по глубине и грандиозности замысла, – писал современник. – Это одно из самых впечатляющих зрелищ во всем мире»[15].

В наши дни, как и прежде, алтарь представляет собой огромную выложенную из белого мрамора в три уровня окружность около 135 метров в диаметре, которая помещена внутри квадрата в соответствии с древними образами: земля прямоугольна, а небо округло. В западной части внутреннего двора находится Чертог постящихся, или Дворец воздержания. Здесь императору предстояло провести самое темное время ночи, готовясь к исполнению своего священного долга, ибо, по словам одного из участников, «считается, что, если он не преисполнится благочестивыми мыслями, то незримые духи не явятся к жертвоприношению».

К четырем часам вечера бледный свет зимнего дня тускнеет, и серая линия гор на западе проступает особенно четко. Суровыми зимами 1890-х гг. на солнцестояние часто шел снег, а мороз был настолько сильным, что кто-то из участвовавших в церемонии священнослужителей[16] сказал английскому посланнику: «В такие дни даже высокие войлочные сапоги и самые теплые меха не спасают здоровых и полных сил людей от промерзания до костей, а в отдельных случаях и от могилы».

Внутри огромного двора были завершены приготовления к захватывающему представлению, которое вот-вот должно было начаться, – актеры и реквизит ожидали торжественного открытия императорского театра. Ниже алтаря на высоких красных столбах и обвитых драконами стойках для музыкальных инструментов были размещены гигантские светильники. Специальные деревянные подставки предназначались для набора, который состоял из подвешенных бронзовых колоколов и шестнадцати музыкальных плит (литофонов), изготовленных из темно-зеленого нефрита. Их звучанию предстояло облегчить связь с миром духов. С первыми порывами снежной бури подняли императорские знамена, а на самой высокой платформе лицевой стороной к югу установили сооружение, представлявшее модель неба. Его освещали сотни факелов, пламя которых отражалось на матовой поверхности покрытых изморосью террас[17].