Майкл Суэнвик – Дочь железного дракона (страница 89)

Мифаго — великолепное изобретение. Это темные и могучие гости из юнгианских глубин, близкие к людям, но не люди, — они вызывают тревогу и предчувствие опасности. Типичен для них мельком увиденный Веточник — «мужчина в коричневых кожаных одеждах с широким блестящим поясом и острой ярко-рыжей бородой, доходящей до середины груди. На голове у него веточки, укрепленные на кожаной ленте». Этот и другие — не заурядные фантастические пугала, плоды среднего воображения. Здесь чувствуется нечто подлинное, неподдельное, природное, непричесанное и опасное.

Ёщё до начала книги Кристиан потерял жену — мифаго по имени Гуивеннет, архетип принцессы-воительницы эпохи римского завоевания, прообраз Гуиневер (известной в России под именем Гиневра), супруги короля Артура. Пораженная в глаз стрелой Джека-в-зеленом, она умирает, и опечаленный муж хоронит её за курятником. Но Кристиан уверен, что может возродить её. Он удаляется в лес и там, в атмосфере магической силы, сам невольно почти преобразуется в архетип. Его природа претерпевает глубочайшие изменения.

Весь «Лес мифаго» охвачен наваждением, как лесным пожаром. Жизнь Хаксли-отца прошла в классификации мифаго, определении периодов, порождающих их, в попытках через них понять психологию древних и доисторических людей. Эти поиски разрушили его брак и оттолкнули от него сыновей. Но он оставил только разрозненные, никогда не публиковавшиеся заметки. Научная любознательность отступила перед более глубокими побуждениями. Под конец он сосредоточился на одном мифаго — Гуивеннет. Но её пришлось отдать сыну, у которого в свою очередь Стивен отнимает её новое воплощение. Между братьями вспыхивает смертельная вражда.

Из всех книг, упоминаемых в моем обэоре, «Лес мифаго» — самая захватывающая. Из-за одних только поворотов сюжета от нее не оторваться. Но там есть и глубины, как и в самом лесу. Как обнаруживают братья, мифаго, по крайней мере частично, формируются подсознательными ожиданиями. Гуивеннет Кристиана нежна и миролюбива, потому что его отец, узнавший её первым, не мог представить себе свирепую женщину. Когда Стивен впервые встречается с ней, она уже другая, более яростная, потому что на этот раз она — создание Кристиана. Отец умер, ища Урскумуга, — архетипический первообраз, от которого произошли все остальные. Но когда Урскумуг наконец появляется, на его кабаньей морде нарисовано белой глиной лицо Джорджа Хаксли.

Интеллектуальное возбуждение, вызываемое этой книгой, не мешает расслышать утробный зов кровопролития и братоубийства. Холдсток берет фрагментарные и противоречивые элементы фольклора и лепит из них новую форму. История, разыгранная его персонажами, наглядно показывает природу и власть мифа, показывает, как миф формирует и направляет человеческое животное, какими бы сложными существами мы себя ни считали, как бы мы ни отказывались признать власть мифа над собой. «Лес мифаго» — безусловно увлекательное чтение, но это и нечто гораздо большее.

Я могу назвать только двух писателей, которые могут соревноваться с Холдстоком в этом внутреннем, интуитивном понимании механизма воздействия мифа. М. Джон Харрисон в Вириконийском цикле и Кит Робертс в таких книгах, как «Павана» и «Меловые гиганты», каждый очень по-своему, обнаруживают поразительно уверенное понимание материи и природы мифа и его исторических корней. И вряд ли простое совпадение то, что все три писателя — англичане. На Британских островах дети вырастают с кромлехами, римскими дорогами и фортами иной раз буквально у себя на заднем дворе. У меня бывают мрачные моменты, когда я задумываюсь, а не бросить ли американцам вообще писать фэнтези.

Если есть что-то общее у всех авторов твердой фэнтези, то это то, что они не слишком плодовиты. А вот Тэнит Ли плодовита. Из-за этого трудно выбрать одну какую-то её книгу для рассмотрения. Если делать обзор её творчества, то уже не придется говорить о других. Но и пропустить её нельзя. Она — Сила и заслужила свое место здесь.

Я выбрал сборник «Видения Тьмы и Света» не только ради простоты, но и потому, что очень необычно для автора твердой фэнтези много работать в жанре рассказа (все предпочитают эксцентричность длиной в роман, а эксцентричность в нашем деле — все), и ещё реже, чтобы один и тот же автор преуспевал и в том и в другом.

Вот краткий перечень того, что происходит в «Видениях Тьмы и Света». Тюлениха отдается охотнику в обмен на шкуру своего убитого сына. Умирающий слуга престарелой вампирессы поставляет ей нового любовника. Писатель порабощен женщиной в маске — возможно, Горгоной, а может быть, и нет. Молодая женщина отказывается от комфорта, роскоши и исполнения детских мечтаний ради любовника-демона. Это проза для взрослых.

В этих рассказах присутствует не только сексуальный импульс. Но я упоминаю его, потому что он трактован без заигрывания, без ухмылки, без этого скольжения на грани порнографии, которым так часто грешит проза, желающая быть эротической. Секс здесь изящен, томителен и лихорадочен — и всегда окрашен опасностью, то есть удивительно похож на сами эти рассказы.

В «Еllе est troie (la Mort)» три творца — поэт, художник и композитор — посещаются аватарами Владычицы Смерти. Самоубийственное очарование жизни богемы, с её смешением смерти, любви, бедности и музы, мало где передано так, как здесь. Художники пойманы в самой своей сути, и каждый стремится к смерти по-своему. Композитор Франс невольно проговаривается своему другу Этьену Сент-Бёву: «Когда-нибудь эти наброски будут стоить целые пачки франков, коробки американских долларов. Но ты, Этьен, к тому времени давно будешь покоиться в нищенской могиле».

После того как сам Франс будет взят, поэт Арман Валье размышляет об аватарах Смерти (Мясник, Вор, Обольстительница) в волшебной прозе Ли:

«А вот и третий путь к разрушению. Эта обольстительная смерть приходит к поэтам в неотразимой ласкающей тишине, к векам её приклеены голубые цветочные лепестки или крылышки стрекоз, и она говорит: смотри, и твоя плоть, вместе с моей, избежит тления. И правда: ведь плоть Армана, претворившаяся в исписанную бумагу, сохранится, пока люди не разучатся читать.

И он отошел от окна. Он тщательно приготовил опиум, который должен будет растопить внутри него тот железный барьер, который не поддавался уже ни мысли, ни одиночеству, ни вину. И, когда наркотик ожил в стакане, ему на мгновение показалось, что он видит плавающую в нем утопленницу с колышащимися волосами. Далеко, в другом мире, часы на колокольне Нотр-Дам-о-Люмьер пробили два».

Это апофеоз декаданса — секс, наркотики и смерть, смешанные в крепкий коктейль. Но, чтобы читатель не заподозрил её в чисто литературной ностальгии, Ли мимоходом замечает, что «сам поэт изложил бы эту историю совсем иначе», введя объединяющее приспособление, типа проклятого кольца. Это искусное противопоставление сложной структуры рассказа лязгающим приспособлениям готических предшественников не просто подчеркивает, что эта проза усовершенствовала устаревшие формы. Ли намекает (только намекает), что истинный ужас, истинная красота и значение рассказа в том, что смерть универсальна — она истинная демократка, неприхотливая любовница, которая рано или поздно посетит всех, помнящих о ней или нет, читателя так же, как и писателя.

Были времена, когда романтики возносили эмоции над разумом, искали возвышенного в сверхъестественном, возводили в культ тождество любви и смерти. Следующие поколения заимствовали у них внешние атрибуты, но использовали их ради внешнего эффекта, примерно как фокусники пользовались внешними приёмами магии. Иначе не могло быть, потому что было утеряно первоначальное видение.

Проза Ли — это возвращение к источникам, обновление этого первоначального ви́дения. Имеют значение только возвышенные страсти. Виктор, пресыщенный аристократ из рассказа «Чёрный, как сажа», слишком благоразумен, чтобы следовать своим навязчивым побуждениям, и за этот грех наказан бессмысленной жизнью и ранней смертью. Но королева Бланш, героиня одноименного рассказа, находит искупление, несмотря на цареубийство и невольное предательство своей роковой любви, потому что она осталась верна своим страстям. Эротическая духовность мерцает, фосфоресцируя, на живых страницах этой книги.

По некоторым стандартам (не по моим) это не фэнтези, а Хоррор. Между этими жанрами давно существует потаенный обмен, контрабандисты и нарушители эмбарго снуют через границу. Но не всё ли нам равно? Никто бы не осмелился изгнать покойного Фрица Лейбера из Империи Фзнтези. Но он охотно признавал, что всё его творчество, по сути, — Хоррор. Даже цикл о Фафхрде и Сером Мышелова, где все финалы двусмысленно завуалированы, а герои так обаятельны и остроумны, погружен в почти лавкрафтовскую вселенную ужаса. В конце концов, единственное, что имеет значение — это годится ли нам книга или нет.

«Как я и думал, — говорит ворон в одной из этих сказок, — ваша история печальна, зловеща и интересна». Вот именно. В этом томе двадцать три рассказе, и я рекомендую их все.

⠀⠀ ⠀⠀

Море делается из обсидианового бутылочно-зеленым, а затем бирюзовым. Киль скребет по песку. Перед нами «Лунные кости». Причалив, мы легко ставим ногу… на твердую почву?