Майкл Суэнвик – Дочь железного дракона (страница 91)

«На фоне шума, производимого толпой, снизу, где лежали рельсы, доносились, как резкие голоса механической преисподней, пыхтение, дребезжание, скрежет и гудки проезжающих поездов. Время от времени рев, грохот и сотрясение извещали о том, что где-то внизу прошел тяжело груженный состав. Громадные пульсирующие облака белого пара, медленно вращаясь, поднимались к улице и дальше, ввысь.

Там, в вышине, где должно быть небо, виднелись полускрытые облаками пара и дыма фермы громадного моста, облепленные жилыми комнатушками и кабине-тиками с копошащимися людьми, окруженные бликами света, мерцающего в оконных стеклах. Гигантская конструкция, великолепная и величественная, как готический собор, высоко вздымаясь над человеческой суетой, глядела на нее равнодушно и презрительно».

Героя, от имени которого ведется повествование, лечат от амнезии. Невесть как он оказался на мосту, в церемонном обществе, напоминающем Вену фрейдовских времен. Он замечает мелкие странности — например, то, что сам мост ни у кого не вызывает ни малейшего любопытства. Какие земли он соединяет? Кто его построил? Давно ли он существует? Только героя это интересует, но вопросы его остаются без ответа.

Поиски ответов — довольно несистематические — это главная из трех сменяющих друг друга сюжетных линии. Вторая повествует о жизни и трудной любви молодого (поначалу) человека в современной Шотландии, а что касается третьей — лучшим названием для нее было бы «Похождения Конана родом из Глазго».

Поначалу фарсовые приключения почти безмозглого меченосца со слишком умным спутником и кошмарной речью («Грыбы, мне старый хрен грит, когда я его спросил, а я грю, ну, грю, старый пидор, ты меня достал, и по горлу его как полосну, я, грю, тебя не про грыбы спрашиваю, а где штопаная спящая красавица, а он грит, да не, грит, а сам пузыри пускает и мне всю кирасу новую кровью загадил, я, грит, грю, грыбы на остров, там она, в гробу…» и т. д.) кажутся не связанными с остальным и даже лишними. Есть моменты в главном повествовании, когда ткань реальности истончается и открывается окно во вторую сюжетную линию. Но эти варварские эпизоды здесь ни к селу ни к городу.

Но они так занимательны и по-своему, по-страшному, смешны, что читатель смиряется с ними, хотя и не верит, что все это обретет когда-нибудь смысл.

«Мост» в конечном счете, — роман о психологическом откровении. Поэтому я должен сохранить секрет сюжета. В общих чертах, дело во внутреннем сопротивлении, мешающем герою раскрыть тайну. Ему грозит большая опасность, и он должен распознать её. Но жизнь на мосту приятна, и к тому же он встречает привлекательную женщину, дочь инженера, по имени Абберлен Эррол.

Сцены жизни на мосту живее и занимательнее тех, где действие происходит в Шотландии. То же самое можно сказать о капризной, курящей сигары Абберлен по сравнению с её двойником из реального мира. Поэтому не удивительно, что герой не торопится раскачать лодку. Но его теснят мелкие неприятности. Телефоны ни с кем его не соединяют. Он лишается социального статуса. Безумные события умножаются. Ему приходится наконец, собравшись с силами, задать прямые вопросы и мужественно встретить последствия.

Мораль сейчас не в моде, даже в ретро-вселенной фэнтези. Но если есть в этой книге идея, то она такова: жизнь иногда кажется нам трудной потому, что мы заняты трудной и важной работой.

А что же наш сквернослов-варвар, с нехорошим сексуальным поведением и забрызганными кровью руками? В том-то вся и прелесть — в изумительно искусном конце книги оказывается, что и варвар занимает свое место в сюжете — и даже центральное.

⠀⠀ ⠀⠀

Погрешу ли я против собственного определения, если приведу «Острие меча» Эллен Кашнер как ещё один пример твердой фэнтези? Сложный вопрос. Издатель и критик Дональд Дж. Келлер отрицает, что именно подзаголовок этой книги («Мелодрама манер») натолкнул его окрестить некую новую школу термином «манерная фэнтези», который потом другие переиначили ради озорства в «манерный панк», пока не остановились окончательно на более благозвучном слове «маньеризм». Но не уйти от того факта, что «Острие меча» стало знаменосцем этого рождающегося направления.

Мы здесь в темных водах. Водоросли и обломки кораблекрушений не дают толком ничего разглядеть. Это вам не привычные прозрачные глубины, где сквозь толщу воды ясно видны лежащие на дне греческие триремы, груженные украшенными кораллом амфорами, вино из которых всё ещё можно пить. Их больше нет, этих ясных глубин. И кто виноват в этом, как не научная фантастика?

По мере развития научной фантастики как жанра взаимные влияния усложнялись и запутывались^[4]. На «Путешественника в черном» Джона Браннера сильно повлияли превосходно сделанные истории о Границе мира Лорда Дансени, а великолепная «Глориана» Майкла Муркока вполне сознательно опиралась на горменгастовскую серию, в знак чего и посвящена Мервину Пику. «Книга Нового солнца» Джина Вулфа (где у всех фантастических элементов имеется железное научное обоснование — ну и что?) — порождение «Умирающей Земли» Джека Вэнса, которая, в свою очередь, явно происходит от хроник Кларка Эштона Смита, описывающих закат человеческой цивилизации. Примеров можно было бы привести ещё много.

Очень хочется объявить, что авторы всех этих книг так усвоили и переработали все влияния, что мы можем установить свой флаг на их книгах. Но, как однажды сказал по другому поводу один знаменитый фантаст (не из наших), это было бы неправильно.

И все же… камень катится под гору, внуки обязаны своей внешностью дедам, а не наоборот. То, что Вулф, Вэнс, Муркок признают, что у их предшественников многое достойно восхищения, не лишает ценности книги, которые они так любили. В день своего опубликования «Острие меча» Элен Кашнер было без сомнения твердой фэнтези.

Но — эту тему она сама затронула в разговоре — является ли «Острие меча» вообще фэнтези? Ну что же… рискну сказать, надеясь, что все уличные фехтовальщики, шатуны-самураи не накинутся на меня с вызовом на словесную битву по поводу определений, — мне странно, что так мало обращают внимания на глубокую связь между фэнтези и фантазированием — я имею в виду приятные размышления не о мире как он есть, но о мире, каким МЫ хотим его видеть, хоть и знаем, что это невозможно. «Острие меча» — это доказательство того, что не антураж — драконы, великаны, эльфы и чародеи, волшебные мечи, чаши и штопоры — делает книгу настоящей фэнтези, но вот этот самый безнадежный порыв к невозможному, вечно горящий в сердце.

Посмотрим. Вот на самой первой странице Кашнер устанавливает свои декорации:

«Пусть сказка начнется в зимнее утро, пусть капелька крови оросит снежную белизну — яркая, как рубин, как пятнышко кларета на кружевной манжете. И тогда получится, что зло караулит за каждым разбитым окном, плетет интриги и злые чары, а добрые спят пока что сном праведных за закрытыми ставнями в этот ранний час в Риверсайде. Скоро они пробудятся и пойдут по своим делам, и одна из них будет, может быть, прекрасна, как утро, и, как это бывает у достойных, её торжество предрешено…»

Это изящная проза, а ещё важнее то, что за этим следует. Потому что уже в следующем абзаце разоблачаются увертки, недомолвки и прямой обман абзаца процитированного. Все, что от него остается, — это изящество и остроумие, которое будет оживлять повествование и дальше.

Это высокое остроумие входит в замысел романа. Потому что главное фантастическое допущение этой книги — возможность жизни без сожалений и раскаяния, без платы по счетам, жизни, в которой важно одно — возвыситься, заслужив восхищение презренной толпы. Но это приводит к неустойчивому равновесию, хотя фехтовальщик Ричард Сент-Вир и делает все возможное, чтобы его удержать. Тем же заняты, каждый по своему, злодей Феррис, герцогиня Тремонтен и неоперившийся лорд Майкл. Даже главный двигатель событий романа — Алек, несостоявшийся студент, сорвиголова, возлюбленный Сент-Вира, знающий по горькому опыту, что это невозможно, пытается все же спасти свой мир от крушения. Втайне все они сознают, что обречены.

Перед лицом этого знания только остроумие удерживает их на плаву. Реальность всё время угрожает опрокинуть их позу, ибо, как изрекает лорд Феррис, каждый живет на острие меча. «Я имею в виду, — поясняет он, — то, что человек любит. Захватите это, и все они, мужчины и женщины, будут в ваших руках. Поставьте под угрозу то, что они любят, — и они будут полностью в вашей власти — вы прижали к их горлу очень острое лезвие».

Может ли, в таком случае, беспутный студент-неудачник найти счастье с фехтовальщиком, чьё представление о себе требует Смерти в молодости? Ну что же… это ведь всё-таки сказка. Но в романе, который начинается с того, что Сент-Вир перепрыгивает через стену и улепетывает по неосвещенным улицам не потому, что страшится воздаяния за убийство, которое только что совершилось, но скрываясь от надоедливых поздравлений своих поклонников, нельзя быть уверенным ни в чем.

⠀⠀ ⠀⠀

Есть тип молодой женщины, который все мы знаем или сами такие: она поклоняется Романтике, слушает старинные баллады, сама их исполняет, аккомпанируя себе на свистульке или цимбалах, прикрепляет к дверям дортуара написанное от руки объявление «Готовьтесь к чудесам», гадает друзьям на картах таро, читает для собственного удовольствия «Белую богиню». У нее есть сотня любимых книг — не самых знаменитых, — которые она любит за то, что их герои сражаются за самое главное и важное на свете, и там есть цыганки, вороньи пугала, морские камешки, длинные платья, эльфы, шотландские юбки, свечи, горячий шоколад с корицей, шляпы с перьями, дождливые дни и уютные дома с большими каминами. Попытки создать роман с точки зрения такой молодой женщины делались не раз, но все такие романы, которые мне попадались (мне, правда, попадались не все), не удались — по той же причине, по которой вообще, как правило, не удаются книги, где автор описывает своих друзей. Героиня оказывалась такой сверхъестественно красивой и благородной, наделенной к тому же остроумием, интуицией, мастерством в драке и элегантностью, что читателю оставалось либо тут же решить начать худеть и посещать вечерние курсы в университете, либо с отвращением швырнуть книгу через всю комнату. Последнее обычно и происходило.