Майкл Суэнвик – Дочь железного дракона (страница 88)
В одном важном отношении этот роман является предшественником имевшего шумный успех произведения того же автора «Медведи познают огонь». Здесь впервые Биссон обретает свой голос — и его мягкий кентуккский выговор временами так же вкрадчиво-крепок, как лучшие сорта местного виски.
Собственно фантастический стержень сюжета — брат и сестра волшебники, город на одном конце времен и башня на другом, и так далее — это, несомненно, высокая фэнтези. Однако вместо того чтобы работать с готовым набором: уединенные фермы, замки, таинственные руины — Биссон создает новый мир из повседневных реалий: заправочных станций, машин, мотелей. В итоге «Говорящий Человек» перерастает свой сюжет.
Это поразительная демонстрация того, какую силу можно найти, переосмысливая основы.
⠀⠀ ⠀⠀
Биссон живет в Нью-Йорке. Его роман — это пример любви выходца из провинции к родным местам. Ребекка Ор живет там, где родилась, — в Крайце, штат Вирджиния. Она покидала дом ради богемной жизни в Нью-Йорке, но потом вернулась. Ее любовь к югу в целом и к предгорьям Блю-Ридж в частности столь же неподдельна, но менее безоговорочна. Это хорошо видно в «Неторопливых похоронах», её пятом романе и первом в жанре фэнтези.
Мод Шуллер — ведьма. Она прячется от своего наследственного дара в Беркли, штат Калифорния, притворяется психопаткой, чтобы получить социальное пособие, и живет в общине ведьм-уаннабе, чтобы не бросаться в глаза. Но, как раз когда Мод знакомится с одним интересным инженером, она получает известие, что её бабушка, Партридж, при смерти. Ей приходится ехать домой в Брекен. И, естественно, перед ней встает искушение завладеть волшебной силой, на которую она имеет право от рождения.
Волшебство таится в каменистой почве округа Брекен — в виде микролитов, занесенных сюда в результате геологического сдвига каких-нибудь 60 миллионов лет назад. Железно-алюминиево-силикатные кристаллы называются в Вирджинии «камнями фей». Волшебство проявляется в виде неких бестелесных и весьма капризных сущностей, с которыми общаться могут только избранные. И его ослабляет логическая и рациональная мысль.
Многие из нас думают, что было бы очень хорошо прелестно, кабы волшебство существовало на самом деле. Но Мод разбирается лучше нас. Волшебству неотъемлемо присуща жестокость. Мир, в котором одни люди могут вступать в сделки с мировым порядком, а другие не могут, неизбежно приходит к социальному устройству, в котором элита считает, что владеть людьми совершенно правильно.
Вас, конечно, интересует, каким образом можно сохранить в тайне открыто практикуемое колдовство — в том числе управление чужой волей, нанесение увечий и даже целый исследовательский институт, размещенный в закрытом кузове грузовика. А его и не хранят. В «Неторопливых похоронах» очень хорошо показано и обосновано, что все знают, в чём дело, никто не притворяется, что это не так, но все согласны, что гласное обсуждение никому не принесёт пользы. И, в конце концов, какой цивилизованный горожанин в здравом рассудке будет прислушиваться к тому, что бормочет куча деревенщин-южан?
Друг Мод, инженер, едет за ней в округ Брекен. Но логика, на поддержку которой рассчитывает она, совершенно покидает его. Преисполнясь отвращением к своей работе, так как она служит тому, чтобы «давать власть ничтожным людишкам», он жаждет волшебства, думая, что это просто необычная технология, которую можно изучить и овладеть ею. Он не понимает, что научиться волшебству нельзя. Что, отрекаясь от принадлежности к технологической элите, он делает себя жертвой чуждых ему сил.
Мод борется, чтобы защитить себя, спасти своего беспомощного инженера и помочь Партридж умереть легкой смертью. Для этого надо помешать тете Бетт съесть душу старой женщины. Между делом Мод латает стеганое одеяло, показывая инженеру «цыплячий бой» (слово «петух» здесь считается неприличным), кокетничает с вооруженным убийцей, ввяхывается в сложные семейные отношения и наблюдает социальные обычаи своей местности.
Ребекка Ор особенно сильна ядесь: в показе сложных отношений черных и белых, фундаменталистов и неверующих, тех, кто имеет собственность, и тех, кто сам является собственностью. Блестяще показаны безжалостная вежливость, в которую на Юге облачают горькую правду, и нерушимые обязательства, связывающие одних с другими, особенно внутри семьи. Как вам скажет любая мать семейства — если какая-то родственница собирается убить вас и съесть вашу душу, это ещё не значит, что вам позволено пропустить воскресный обед в её доме.
Есть обычаи, от которых нельзя отрекаться.
⠀⠀ ⠀⠀
Сумрачная тень окутывает наш корабль. Команда поднимает глаза с удивлением и не без страха. Ибо над скалистыми очертаниями ближайшего острова сурово нависает громадный замок под названием Горменгаст. Это одна из великих эксцентричностей английской литературы, сверхготическая постройка в трех томах. «Тит Гроун» и «Горменгаст» расположили в этой карманной вселенной, обширной и беспорядочно застроенной, управляемой традицией и инерцией, обиталище угнетенных и чахлых душ. Мы видим здесь гротескно-выразительные карикатуры на человечество, какие мог бы изобразить Чарльз Диккенс в дурном настроении. Даже их имена — Слегт (окалина), Баркентина, Флей (содранная кожа), Свелтер (духота), Сеплкрейв (могила) кажутся осколками массивных камней Горменгаста.
Ho, как ни странно, когда роскошный негодяй Стирпанк угрожает социальному порядку, читатель не на его стороне. И когда чудовищно громадная, неповоротливая и рассеянная Гертруда, графиня Гроун, которую всегда сопровождают бесчисленные белые кошки, обнаруживает, просыпаясь, что в замок пробрался враг, — самый скучный и здравомыслящим из читателей почувствует дрожь возбуждения.
«Тит остается один», третья книга, по контрасту кажется много слабее, потому что действие разворачивается за стенами Горменгаста. А при всей прелестной изломанности персонажей главным героем трилогии является сам замок. Пик писал третью книгу, будучи при смерти, и, к сожалению, это видно.
Но не один Пик потерпел неудачу, завершая трилогию. Э. Р. Эддисон не успел дописать третью книгу мемисонской трилогии — средние главы «Мезентийских ворот» существуют только в виде подробного конспекта. Аврам Дэвидсон не завершил несколько многотомных книг. Он написал «Подземный остров» и остановился. Написал «Перегрин: первый» и «Перегрин: второй» — два тома смешнейшей на свете фэнтези, но так и не дошел до третьего. Он оставил «Феникса и Зеркало» с темно-блистающим образом Вергилия — не известного истории поэта, но чародея, каким его считали в средние века — на самом интересном месте, забросил на несколько лет, а потом стал писать о том, что было раньше. А потом он умер — блестящий писатель, трагическая фигура с типичной для автора фэнтези судьбой.
Иногда кажется, что на всем Архипелаге лежит проклятие недовершенных или испорченных трилогий. Великим исключением является Толкин, дописавший «Властелина Колец». Но если вспомнить, что он за несколько десятилетий так и не дописал «Сильмариллион», — ясно, что это просто везение.
По этой причине я, не обращая внимания на то, что это только первая на трех доселе появившихся книг и серия не докончена, не колеблясь предлагаю вашему вниманию как важную и даже ключевую книгу твердой фэнтези «Лес мифаго» Роберта Холдстока.
Герой «Леса мифаго» — молодой ветеран Второй мировой войны по имени Стивен Хаксли. Но главный персонаж — Райхопский лес, «три квадратных мили лесной земли, не изменившейся со времен Ледника. Сопротивляющейся всем переменам». Есть странная власть в этом лесу, где клубится какой-то водоворот психических сил. Чем ближе к сердцу леса, тем передвигаться в нём труднее, а с какого-то места просто невозможно. И, взаимодействуя с сознанием тех, кто не боится войти в него, лес отбрасывает то, что Джордж Хаксли, покойный отец Стивена, окрестил «мифаго» (контаминация слов «миф» и «имаго»).
Как объясняет брат Стивена Кристиан:
«Мы носим в подсознании то, что он называл „пред-мифобразом", то есть образ идеализированной формы мифического существа. Этот образ в естественном окружении облекается в субстанцию и приобретает осязаемую плоть, кровь, одежду и — как ты сам видел — оружие. Форма же эта, идеализированный мифический образ, меняется вместе с переменами в культуре, принимая облик, отвечающий данному времени. Когда одна культура вторгается в другую, то, в соответствии с отцовской теорией, герои являются зримо и вовсе не в одной местности. Историки и фольклористы спорят о том, где Артур, король Британии, или Робин Гуд на самом деле жили и сражались, и не понимают, что они жили во многих местах. И, что ещё важно запомнить: когда образуется в сознании такой образ — мифаго, он образуется у всего населения… а когда нужда в нем минует, он остаётся в нашем коллективном бессознательном и передаётся последующим поколениям».