Майкл Ондатже – Английский пациент (страница 26)

На аэродроме в Каире они погрузили оборудование в машины, ее муж остался проверить, хватит ли горючего в баках его спортивного самолета, прежде чем трое мужчин отправятся в экспедицию следующим утром. Мэдокс уехал в какое-то посольство, чтобы отослать телеграмму. А он собирался в город, чтобы, как всегда, напиться в последнюю ночь в Каире: сначала в оперном казино мадам Бадин, а затем раствориться в улицах за «Паша-отелем». Все свои вещи он соберет прямо сейчас, до наступления вечера, чтобы завтра утром не суетиться, а сразу взять мешок — и в грузовик.

Он вез ее в город. Воздух был влажным, а движение медленным, потому что в это дневное время на дороге много машин.

— Как жарко. Хочется пива. А вам?

— Нет, у меня еще масса дел, которые займут часа два. Уж извините, что не смогу составить вам компанию.

— Ничего, — сказала она. — Я ни в коем случае не хотела бы нарушать ваши планы.

— Мы выпьем, когда я вернусь.

— Через три недели?

— Да, возможно.

— Как бы мне хотелось тоже поехать с вами.

Он ничего не ответил. Они переехали через мост Булак, и движение стало еще хуже. Слишком много повозок, слишком много пешеходов, которые завладели улицей. Он срезал путь на юг и поехал вдоль Нила к отелю «Семирамис», где она жила, как раз выше казарм.

— На этот раз вы наверняка найдете свою Зерзуру.

— Да, я надеюсь.

Он снова замкнулся в себе. Пока ехали, он не удостоил ее ни единым взглядом, даже когда они больше чем на пять минут застряли в дорожной пробке.

Когда они подъехали к цели, он стал обходителен и вежлив. Таким он ей нравился еще меньше; они делали вид, что соблюдают приличия, но чувствовали себя неловко, как собачка, на которую надели одежду. Они оба знали, чего им сейчас хочется. Она разозлилась. Да пошел он к черту! Если бы ее законный супруг не был вынужден работать с этим типом, она бы предпочла никогда больше не видеть его.

Он достал ее багаж с заднего сиденья машины и уже собрался перенести сумку в холл.

— Не надо, я сама могу все отнести.

Когда она вылезала из машины, он заметил, что ее рубашка взмокла на спине.

Швейцар предложил свою помощь, но он сказал: «Нет, не надо, леди предпочитает нести сама», — и она еще сильнее разозлилась. Швейцар ушел, оставив их одних. Она повернулась к нему, он протянул ей сумку, она неловко прижала тяжелую ношу к себе обеими руками.

— До свидания. И удачи вам.

— Спасибо. Не волнуйтесь, я присмотрю за всеми. Они будут в надежных руках.

Она кивнула. Она находилась в тени, а он, словно забыв о жаре, стоял под палящими лучами солнца.

Потом он подошел к ней ближе, и на какую-то секунду ей показалось, что он собирается обнять ее. Но он протянул правую руку и прикоснулся к ее шее так, что она кожей ощутила всю длину его предплечья, усеянного мелким бисером пота.

— До свидания.

Он вернулся к грузовику. Она продолжала чувствовать на шее влажность его руки, словно капельки крови от пореза лезвием.

Она обхватывает руками подушку, помещает ее себе на колени и прикрывается ею, словно щитом.

— Если ты захочешь заниматься со мной любовью, я не смогу лгать об этом. Если я захочу заниматься с тобой любовью, я опять же не смогу лгать об этом.

Она придвигает подушку к сердцу, будто хочет закрыть его, чтобы не дать ему вырваться наружу.

— Что ты больше всего ненавидишь?

— Ложь. А ты?

— Собственничество, — говорит он. — Когда ты уйдешь, забудь меня.

Она отбрасывает подушку и бьет его кулаком по лицу. Удар приходится по скуле, как раз под глазом. Затем она одевается и уходит.

Каждый день, вернувшись домой, он смотрит на себя в зеркало. Его волнует не столько синяк, сколько собственное лицо, словно он видит его впервые. Длинные брови, которых он раньше не замечал, пробивающаяся седина в соломенных волосах. Он давно уже не рассматривал себя так в зеркале. Да, действительно, длинные брови.

Он не может жить без нее.

Когда он не в пустыне с Мэдоксом и не в арабских библиотеках с Берманном, они встречаются в парке Гроппи, возле залитых водой сливовых деревьев. Она чувствует себя здесь счастливой. Она — дитя зеленых лесов и папоротников, ей явно не хватает воды. А для него это обилие зелени напоминает карнавал.

Из парка Гроппи дугообразным маршрутом они направляются в старый город, Южный Каир, на рынки, куда ходят не многие европейцы. В его комнате все стены увешаны картами. Несмотря на его попытки как-то обставить это жилище, оно все равно больше напоминает походный лагерь, нежели жилую комнату.

Они лежат в объятиях друг друга, ветерок от вентилятора обдувает их. Все утро он работал с Берманном в археологическом музее, стараясь соединить арабские тексты и описания европейцев, чтобы найти отголоски, совпадения, изменения названий — от Геродота до «Китаб аль Кануш», где оазис назвали Зерзурой по имени женщины из каравана, купающейся в пустыне. И там было такое же мелькание слабых теней от вентилятора. А здесь они обмениваются воспоминаниями из детства, говорят о шраме, об искусстве поцелуя.

— Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, что мне делать! Как я могу любить тебя? Это сведет его с ума.

Она постоянно бьет его.

То она идет с тарелкой в руках и вдруг запускает ее в него, поранив ему голову; по соломенным волосам льется струйка крови. То вилкой протыкает его плечо, оставляя следы, которые врач принимает за укус лисы. Синяк под глазом меняет цвет — от ярко-фиолетового до темно-коричневого.

Прежде чем обнять ее, он смотрит, чтобы рядом не было колющих и режущих предметов. На людях в ее присутствии ему приходится выкручиваться и объяснять, откуда взялся очередной синяк на лице, или почему забинтована голова, или что за рубец на руке замазан йодом. И он старается изо всех сил, говорит, что такси резко затормозило, и он ударился о стекло, или что по руке случайно пришелся удар кнута, или придумывает что-нибудь еще. Мэдокс был не на шутку обеспокоен столь внезапно захлестнувшей его полосой невезения. Она же просто усмехалась его неумелым отговоркам. «Может, это от возраста, а может, ему нужны очки», — говорил ее муж, слегка подталкивая Мэдокса локтем. «А может, у него появилась женщина, — ехидничала она. — Посмотрите, разве это не похоже на укус или царапину от ногтей?»

«Это скорпион, — говорил он. — Андроктонус аустралис.»

Открытка, на которой аккуратным почерком написано:

«Я не могу прожить и дня, коль не увижу вновь тебя.

Все для меня теряет смысл, коль не увижу вновь тебя.

И это не просто слова.

Это то, что я чувствую всегда.»

На ней нет ни даты, ни подписи.

Иногда, когда ей удается провести с ним целую ночь, они просыпаются от голосов на трех городских минаретах, которые начинают призывать правоверных мусульман к молитве на заре. Он провожает ее домой. По пути из Южного Каира до отеля, где она живет, они проходят через рынок, где продают индиго. Мелодичные возгласы муэдзинов[64] стрелами врезаются в воздух, сменяя друг друга; один минарет отвечает другому, как бы обмениваясь репликами в разговорах об этих двух грешниках, которые холодным утром идут по улицам святого города, напоенным запахами древесного угля и гашиша. Грешники в святом городе.

Он смахивает рукой тарелки и стаканы со стола в ресторане, чтобы она, находясь где-нибудь в городе, услышала этот шум, подняла взгляд и поняла, как ему плохо без нее. Ему, который никогда не испытывал одиночества, находясь в глубине пустынь, вдали от людей. Мужчина в пустыне может держать пустоту в сложенных ладонях, зная, что она спасет его вернее, чем вода. Он слышал, что в окрестностях Эль-Таджа есть удивительное растение. Если в его мякоти вырезать углубление в форме сердца, то к утру оно заполнится благоухающей влагой, приносящей успокоение и надежды человеку, который ее выпьет, если его сердце разбито. И так можно делать в течение года, а потом это растение погибает. От раны, от жажды или по какой-то иной причине?

Он лежит в комнате в окружении своих пыльных карт. Кэтрин нет с ним. Он так тоскует по ней, что готов плюнуть на все условности, на все правила приличия.

Его не интересует, как она ведет себя с другими. Он хочет ее здесь, хочет наслаждаться ее надменной красотой, ее меняющимся настроением. Он хочет, чтобы они прильнули друг к другу, словно страницы закрытой книги, он хочет раствориться в ней, чтобы их ничто не разделяло.

Она вошла в его жизнь, нарушив его покой. И если она так поступила с ним, как же он поступил с ней?

Когда они встречаются в обществе и ее отделяет от него стена, он собирает вокруг себя слушателей и рассказывает анекдоты, над которыми сам не смеется. Он мечет остроумные колкости в историю исследований и экспедиций, что совсем не характерно для него. Он всегда так делает, когда ему плохо. Только Мэдокс понимает его. Но она даже не смотрит в его сторону. Она расточает всем милые улыбки: гостям, предметам, цветам, прочему безликому и не имеющему значения антуражу. Она не понимает его, думая, будто он делает как раз то, что хочет, и от этого стена между ними, защищающая ее, подрастает вдвое.

Но именно сейчас ему крайне тошно и невыносимо больно ощущать наличие этой стены. А Кэтрин сообщает: «Ты ведь возвел вокруг себя стену, и мне тоже нужно защитить себя». Она говорит это, сияя в своей красоте, и у него просто подкашиваются ноги. Такая красивая в этом платье, с бледным лицом, которое он так любит целовать, она смеется и улыбается каждому, а иногда хмурится, если не понимает его злых шуток. А он, распаляясь все больше и больше, продолжает сыпать сатирические замечания в адрес какой-нибудь экспедиции и рассказывать о том, о чем все знают.