Майкл Ондатже – Английский пациент (страница 28)
— Откуда ты так хорошо знаешь об этом?
— У нас была база в Каире. Мы шли по их следу. Из Джиало он повел в пустыню группу из восьми человек пешим ходом — для начала, а потом они должны были выкопать грузовики из песчаных холмов. Он повел их к Увейнату и гранитному плато, туда, где была вода, а также пещеры для укрытия. Это примерно середина маршрута. В тридцатые годы он нашел там пещеры с наскальными рисунками. Но плато кишело союзниками, и он не мог использовать тамошние колодцы. Тогда эти «боши» опять отправились в пески. Они совершили налет на британские склады горючего, чтобы заполнить баки. В оазисе Харга они переоделись в английскую военную форму и повесили на машины номерные знаки британской армии. Когда их обнаружили с воздуха, они сумели скрыться в сухих руслах рек и просидели в этом лабиринте три дня, сгорая от жары в песке.
Им понадобилось три недели, чтобы добраться до Каира. Алмаши пожал Эпплеру руку и ушел. Вот здесь мы его потеряли. Он просто развернулся и ушел в пустыню один. Мы думали, что он снова обнаружит себя в Триполи, но ошиблись. С тех пор его никто не видел. Вскоре англичане взяли Эпплера и использовали код «Ребекки», чтобы снабжать Роммеля дезинформацией накануне Эль-Аламейна.
— Мне все еще не верится в это, Дэвид.
— Человека, который принимал участие в захвате Эпплера в Каире, звали Сэнсом.
— Далила.
— Вот именно.
— Может быть, он — Сэнсом?
— Я тоже сначала так думал. Тот был очень похож на Алмаши. Тоже фанат пустыни. Он провел детство в Леванте[71] и знал бедуинов. Но Алмаши в отличие от него умел водить самолет. Мы ведь говорим о человеке, который потерпел авиакатастрофу. Вот он, обгоревший до неузнаваемости, как-то попал в руки англичан в Пизе. Ну и что? Он вполне свободно говорит по-английски, чтобы избежать любопытства контрразведчиков. Алмаши ведь учился в школе в Англии. В Каире его называли английским шпионом.
Хана сидела на корзине, посматривая на Караваджо, и сказала:
— Мне кажется, не надо его мучить. Не имеет теперь значения, на какой он был стороне, разве не так?
Караваджо ответил:
— Мне бы хотелось с ним еще поговорить. Дать ему еще разок сверхдозу морфия, чтобы он разговорился. Нам обоим это необходимо. Ты понимаешь? Далила. Зерзура. Ты должна ввести ему усиленную дозу.
— Нет, Дэвид. Ты слишком… одержим. Я считаю, что совсем не важно, кто он. Война ведь уже закончилась.
— Тогда я сам сделаю это. Я приготовлю ему «Бромптонский коктейль». Морфий и алкоголь. Его изобрели в Бромптонской больнице в Лондоне для раковых больных. Не волнуйся, это не смертельно. Он быстро всасывается в организм. Я могу смешать его, а ты дашь ему выпить. А потом введешь ему еще морфий в вену.
Он сидел на корзине, глядя на девушку ясными глазами, с улыбкой на губах. За последнее время Караваджо стал одним из многочисленных специалистов по краже морфия. Прибыв на виллу, он сразу вынюхал, где хранятся медикаменты, и сейчас не мыслил себе жизни без маленьких ампул с морфием. Когда она впервые увидела эти ампулы, они показались ей очень странными, и она подумала, что они похожи на маленькие тюбики с зубной пастой для кукол. У Караваджо были всегда две-три ампулы в кармане, и он делал сам себе укол за уколом в течение дня. Однажды она наткнулась на него в одном из темных уголков виллы, где он согнулся и дрожал от передозировки. Его рвало, он смотрел на Хану и не узнавал ее. Она попыталась заговорить с ним, но он смотрел в пространство. Он нашел ее металлический стерилизатор. Бог знает, откуда у него взялась сила, чтобы открыть его.
Однажды, когда сапер порезал ладонь о железные ворота, Караваджо зубами откусил от ампулы стеклянный кончик, высосал морфий и прыснул изо рта на смуглую ладонь еще до того, как Кип догадался, что это. Кип оттолкнул его и сверкнул глазами в ярости.
— Не трогай его, Караваджо. Он мой пациент.
— Да ничего я ему не сделаю. Морфий и алкоголь еще и облегчат его боль.
(3 кубических сантиметра «Бромптонского коктейля», 3 часа дня.)
Караваджо вытягивает книгу из обгоревших рук.
— Когда вы потерпели авиакатастрофу в пустыне, откуда вы летели?
— Я вылетел из района плато Гильф-эль-Кебира. Мне нужно было забрать одного человека оттуда. В конце августа 1942 года.
— Во время войны? Но к тому времени все экспедиции уже покинули этот район.
— Да. Оставались только военные.
— Гильф-эль-Кебир?
— Да.
— Где это находится?
— Дайте мне книгу Киплинга… Вот здесь.
На фронтисписе романа «Ким» была карта с точечной линией, обозначающей путь мальчика и святого старца. Можно видеть часть Индии, заштрихованный темными полосками Афганистан и Кашмир в окружении гор.
Он проводит рукой вдоль реки Нуми до того места, где она впадает в море, на широте 23°30′. Продолжая движение на запад, указательный палец переползает со страницы на грудь и дотрагивается до ребра.
— Вот здесь. Гильф-эль-Кебир, к северу от Тропика Рака.[72] На египетско-ливийской границе.
— Что случилось в 1942 году?
— Я совершил путешествие в Каир и возвращался оттуда. Мне удавалось незаметно ускользнуть от врагов — по старым картам, находя довоенные запасы горючего и воды. Я ехал по направлению к Увейнату. Одному было намного легче. На расстоянии нескольких километров от Гильф-эль-Кебира под грузовиком что-то взорвалось, и меня выбросило из кабины. Инстинктивно я покатился по песку, чтобы сбить искры, если они попали на меня. В пустыне всегда боятся пожаров.
Грузовик от взрыва опрокинулся… Возможно, это была диверсия. Шпионов вербовали и среди бедуинов, а их караваны продолжали бороздить пустыню, перевозя из города в город не только пряности или специи, но и государственных советников. В те дни войны в любой момент среди бедуинов всегда можно было найти англичан или немцев.
Оставив грузовик, я пошел к Увейнату, где знал место… где был спрятан самолет.
— Подождите. Вы хотите сказать, что вы там спрятали самолет?
— Когда-то давно у Мэдокса был старый самолет. Хозяин облегчил его до предела, но все основные части оставались на своих местах, — единственным «излишеством» был фонарь, закрывающий кабину, что очень важно для полетов над пустыней. Когда мы бывали в экспедициях, он учил меня летать. Мы вдвоем ходили вокруг этого создания из веревок и планок и обсуждали, как оно будет лететь или менять направление на ветру.
Когда к нам прилетел Клифтон на своем почти новеньком «Руперте», старушку Мэдокса закрыли брезентом, закрепили колышками и оставили на приколе там, где она была, — в одном из укромных уголков между гранитными отрогами к северо-востоку от Увейната. Постепенно ее занесло песком, и никто из нас не думал, что мы увидим ее снова. Она стала еще одной жертвой пустыни. Через несколько месяцев, когда мы пролетали там, над северо-восточной долиной, мы не смогли различить даже никаких очертаний. К тому времени у нас уже был самолет Клифтона, на десять лет моложе.
— Итак, вы шли к спрятанному самолету…
— Да. Четверо суток. Я оставил человека в Каире и вернулся в пустыню. Везде шла война. Вдруг все разбились на «группы»: берманны отдельно, багнольды отдельно, Слатин-Паша сам по себе… Раньше они не раз спасали друг друга от смерти, а сейчас разделились на лагеря.
Я шел к Увейнату. Я пришел туда в полдень и влез в одну из пещер на плато. Над колодцем под названием Айн-Дуа.
— Караваджо считает, будто знает, кто вы, — сказала Хана.
Пациент ничего не ответил.
— Он говорит, что вы не англичанин. Он работал на английскую разведку в окрестностях Каира и немного в Италии. Пока его не схватили. Моя семья знала Караваджо еще до войны. Он был вором. Он верил в «перемещение вещей». Знаете, среди воров бывают коллекционеры, как среди исследователей (но таких вы презираете), как среди мужчин, коллекционирующих свои любовные победы, — так и среди женщин. Но Караваджо не такой. Он был слишком любознательным и щедрым, чтобы преуспеть в своей профессии. Половина из тех вещей, которые он крал, не доходила до дома. Он думает, что вы не англичанин.
Она наблюдает, как спокойно он слушает то, что она говорит; кажется, будто и не слушает вовсе. Опять где-то путешествует. Точно так же, как Дюк Эллингтон[73] погружен в свои мысли, когда играет «Одиночество».
Она замолчала.
Он дошел до мелкого колодца под названием Айн-Дуа. Сняв с себя всю одежду, он намочил ее в колодце, потом сам окунулся туда с головой. Четверо суток путешествия по пустыне измучили его. Развесив одежду на скалах, он полез дальше, по валунам, оставляя за спиной пустыню, которая тогда, в 1942 году, была ареной сражений, и обнаженным вошел в темноту пещеры.
Его окружали знакомые наскальные рисунки, которые он нашел несколько лет назад. Жирафы. Домашние животные. Мужчина в нарядном головном уборе с поднятыми руками. Несколько фигур, по позам которых можно безошибочно определить пловцов. Берманн был прав, когда утверждал, что на этом месте плескалось древнее озеро.
Он прошел дальше в холодную темноту, в Пещеру Пловцов, где оставил ее. Она все еще была там. Она отползла в угол, плотно закутавшись в парашютный шелк. Он обещал ей вернуться. Он тоже предпочел бы умереть в пещере, в ее уединении, в окружении пловцов, застывших в наскальных рисунках. Берманн как-то говорил ему, что в азиатских садах можно смотреть на скалу, и будет казаться, что это вода, а если ты смотришь на неподвижную поверхность озера, то она покажется твердой, словно скала. Кэтрин выросла среди садов, дыша их влажными тенями, для нее были привычными понятия «решетка, увитая зеленью» или «корабельная роща». Ее страсть к пустыне была временной. Она полюбила ее неприступность из-за него, ибо хотела понять, почему ему так хорошо в уединении среди раскаленных песков. Она всегда любила дождь, ванну в клубах пара, влагу, медленно обволакивающую ее, ей нравилось наполовину высунуться из окна в ту ночь в Каире, пропитаться дождем, а потом, не вытираясь, одеться, чтобы все еще чувствовать на себе эту влагу. Точно так же она любила семейные традиции, учтивые церемонии и классические стихи. Ей была ненавистна мысль умереть здесь вот так, незаметно. Нить, которая связывала ее с предками, была осязаема, в то время как он стер из памяти и свой путь к настоящему, и откуда он ведет. И он удивлялся, как она могла полюбить его, несмотря на все его отрицательные качества и полную безымянность.