Майкл Ондатже – Английский пациент (страница 25)
Так эта пара вошла в наш мир, где нас было четверо — принц Кемаль эль Дин, Белл, Алмаши и Мэдокс. Мы все были еще во власти завораживающего названия Гильф-эль-Кебир. Где-то там, на Гильфе, скрывалась Зерзура, чье название появляется в старых арабских хрониках еще в тринадцатом столетии.
Клифтон встретил нас в Эль-Джофе, к северу от Увейната. Он сидел в своем двухместном самолете, а мы шли ему навстречу из базового лагеря. Он встал в кабине и налил себе из фляжки. Рядом сидела его жена.
— Я назову это место «Сельский клуб Вир Мессаха», — объявил он.
Я наблюдал за дружелюбной неуверенностью, которая сквозила в лице его жены, за гривой ее волос, когда она стянула с головы кожаный шлем.
Они были молоды и едва ли не годились нам в дети. Они вылезли из самолета и поздоровались с нами.
Это был 1936 год, начало нашей истории…
Они спрыгнули с крыла «Мотылька». Клифтон подошел к нам, протягивая флягу, и мы по очереди отхлебнули теплый коньяк. Он был из тех, кто любит церемонии. Он назвал свой самолет «Медвежонок Руперт». Не думаю, чтобы ему так уж сильно нравилась пустыня, но он испытывал благоговение перед нашей сплоченной группой, членом которой тоже хотел стать, — как разбитной студент-выпускник, испытывающий благоговейный трепет в торжественной тишине библиотек. Мы не ожидали, что он прибудет сюда прямо с женой, но, как мне кажется, отреагировали на это довольно вежливо. Она стояла там, а песок оседал в гриве ее волос.
Как воспринимала нас эта молодая пара? У каждого из нас к тому времени уже было имя в истории исследований пустыни. Мы уже написали немало трудов о строении дюн и барханов, об исчезновении и новом появлении оазисов, о затерянной культуре пустынь. Казалось, нас интересовало только то, что не покупалось и не продавалось, и это вряд ли было понятно во внешнем мире. Мы говорили о географических широтах или о событии, которое произошло семьсот лет назад. Нас занимали теоремы исследований. Крайне любопытной считалась информация о том, что Абд-эль-Мелик-Ибрагим-эль-Зувайя, живший в оазисе Зук и разводивший верблюдов, был первым человеком среди этих племен, который знал понятие «фотография».
Клифтоны переживали последние дни своего медового месяца. Они остались в лагере, а я отправился с проводником в Куфру, где провел много времени, пытаясь проверить мои теории, которые пока держал в секрете от остальных. Через трое суток я вернулся в базовый лагерь в Эль-Джоф.
Мы сидели у костра. Клифтоны, Мэдокс, Белл и я. Если немного отклониться назад, ты пропадаешь в темноте. Кэтрин Клифтон начала что-то декламировать, и моя голова будто выкатилась из круга света, создаваемого пламенем.
Черты ее лица были классическими. Ее родители, несомненно, принадлежали к числу влиятельных и известных «законной» истории людей. Мне не нравилась поэзия, пока я не услышал, как эта женщина читает стихи. И здесь, в пустыне, она решила вспомнить свои университетские годы и поведать нам о них, описывая звезды, — как Адам нежно обучал свою единственную женщину, применяя изящные сравнения.
В ту ночь я влюбился в голос. Только в голос. Я ничего не хотел слышать, кроме него. Я встал и отошел.
Я представлял ее ивой. Какой бы она была зимой, в моем возрасте? Я смотрел на нее — всегда! — глазами Адама. Я видел, как она неловко вылезала из самолета, как наклонялась к огню, чтобы подбросить ветку, как она пила из фляги, отставив локоть в мою сторону.
Через несколько месяцев мы вальсировали вместе на одной из вечеринок в Каире. Хотя она немного выпила, ее лицо оставалось неприступным. Даже сейчас мне кажется, что именно такое лицо раскрывало ее сущность, то самое лицо, которое было у нее тогда, когда мы оба чуть-чуть опьянели, но еще не стали любовниками.
Все эти годы я пытался разобраться, что она хотела сказать мне таким взглядом. Сначала мне казалось, будто это презрение. Теперь я думаю, что она изучала меня. Она была неопытна, а во мне ее что-то удивляло. А я вел себя так, как обычно веду себя в барах, но на этот раз не учел, что компания совсем другая. Я забыл, что она моложе меня.
Она изучала меня. Так просто. А я следил за ее застывшим взглядом, словно пытался уловить момент, когда она выдаст себя.
Дайте мне карту, и я построю вам город. Дайте мне карандаш, и я нарисую вам комнату в Южном Каире, карты пустынь на стене. С нами всегда была пустыня. Я просыпался, поднимал глаза и видел карту старинных поселений вдоль средиземноморского побережья — Газала, Тобрук, Мерса-Матрух, а к югу нарисованные карандашом пересохшие русла рек —
«Моя задача состоит в том, чтобы кратко описать несколько экспедиций, предпринятых на плато Гильф-эль-Кебир. Доктор Берманн немного позже пригласит нас в пустыню в таком виде, в каком она существовала тысячи лет назад…»
Вот так начинал Мэдокс свой доклад в Кенсингтон-Гор. Но в протоколах заседаний Географического общества вы не найдете нарушения правил; там не фиксируются любовные сцены. Наша комната никогда не появится в подробных отчетах, требующих тщательного описания каждого холмика, каждого исторического события.
На улице в Каире, где продаются завезенные сюда из-за границ экзотические живые существа, вас могут неприятно удивить говорящие попугаи. Эти птицы лают и свистят в рядах, создавая шум, словно на оживленном проспекте крупного города. Я знал, какие племена привезли их в маленьких клетках-паланкинах, каким шелковым путем или верблюжьей тропой они прошли через пустыню. Путешествие в сорок дней, после того как птиц словят или украдут, словно цветы, в экваториальных садах и поместят в клетки, и они вступят в реку, имя которой — торговля. Это было похоже на средневековые смотрины невест.
Мы стояли среди них. Я показывал ей город, который она не знала. Все было для нее новым.
Она взяла меня за запястье.
— Если бы я отдала тебе свою жизнь, ты бы не принял ее. Правда?
Я ничего не ответил.
V. Кэтрин
Когда он впервые приснился ей, она застонала и проснулась.
Уставившись на простыню, она сидела с открытым ртом на кровати в супружеской спальне. Муж дотронулся до ее спины.
— Не волнуйся, это всего лишь сон.
— Да.
— Принести тебе воды?
— Да.
Она не может пошевелиться, не может вернуться туда, где только что была вместе с ним.
Все происходило в этой самой комнате — она чувствует, как его рука сжимает ей шею (она дотронулась до нее сейчас), чувствует его гнев, так же, как и когда впервые увидела его. Нет, скорее то был не гнев, а безразличие, смешанное с чуточкой беспокойства от того, что в их мужском обществе появилась она, замужняя женщина. Их тела сплелись в тесный клубок, он так вцепился в ее шею, что она задохнулась от страсти.
Муж принес ей стакан воды на блюдце, но она так ослабла, что у нее трясутся руки. Он неловко подносит стакан к ее рту, она делает глоток, хлорированная вода стекает по подбородку на грудь. Откинувшись на подушку, она сразу проваливается в глубокий крепкий сон, не вспоминая опять о том, что ей приснилось.
Это было первое признание. На протяжении следующего дня она не раз вскользь вспомнила о своем сне, но была настолько занята, что решила не придавать ему значения, выкинула из головы; ночь была душной, и это просто случайная комбинация образов и впечатлений, не больше.
Через год ей снились другие, спокойные, однако более опасные сны. Но она вспоминала тот, первый сон и руки, сжимавшие ее шею, и с замиранием ждала, когда их ровные, теплые отношения перейдут в неистовую, буйную страсть.
Кто оставляет крохи еды, которые соблазняют вас? Притягивают к человеку, о котором вы никогда не думали раньше. Этот сон. А потом — еще сны. Целая вереница снов.
Позже он сказал ей, что это — единение душ. «В пустыне всегда происходит единение душ», — сказал он. Ему нравилось это словосочетание — единение душ с водой, единение душ двух или трех человек, трясущихся в машине в течение шести часов на пути к Песчаному Морю. Он видит у коробки передач ее колени с капельками пота, которые дергаются всякий раз, когда автомобиль прыгает на ухабах. В пустыне у вас есть время наблюдать за всем и поразмыслить обо всяком движении вещей вокруг.
Когда он говорил так, она еще больше ненавидела его. Ее глаза оставались вежливыми, а душу ее распирало желание ударить его. У нее всегда было неукротимое желание ударить его, и она даже понимала, что оно носило сексуальный характер. Для него же все отношения с людьми выстраивались по шаблону: или это единение душ, или чужой. И для него в историях Геродота определялись все группы общества. Он признавал, что достаточно много повидал в этом мире, который по существу добровольно оставил несколько лет назад, посвятив себя целиком и полностью исследованиям таинственного и едва ли наполовину изведанного мира пустыни.