Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 75)
Но было бы большой экстравагантностью назвать обычным бюрократом коменданта Освенцима. Совсем еще мальчишкой Хёсс ушел добровольцем на фронт во время Первой мировой войны. После войны в возрасте 19 лет он вступил во фрайкор. Убивал поляков, латышей, немецких коммунистов. Его отряд был расформирован, когда они убили одного из своих соратников, заподозрив его в измене. Исполнитель приговора Хёсс был признан виновным в убийстве, арестован и освобожден в 1928 г. Вступил в Лигу артаманов
Исследования моих предшественников не дают исчерпывающего ответа на этот вопрос. Ни в одной работе не приводится полного анализа репрессивного аппарата, изучены лишь отдельные подгруппы. Но внимание большинства исследователей привлекают три характерных феномена: все исполнители жили обычной человеческой жизнью, совершая при этом необычные, страшные дела. У них были семьи, они писали любовные письма, соблюдали семейные традиции, увлекались женщинами. 72 % всех судимых в 1945 г. за военные преступления были женатыми людьми (Oppitz, 1976: 170). Во-вторых, это были заурядные люди, и никто из них не обладал исключительными талантами. Арад (Arad, 1987: 198) подтверждает мнение своих коллег в работе «Операция Рейнхардт». В-третьих, их изначальные профессии и занятость типичны для всех немцев. Хилберг пишет: «Нацистская машина уничтожения представляла все социальные слои, типичные для всей Германии. Среди военных преступников были представлены все профессии, возрасты и социальное происхождение» (Hilberg, 1978: 649). Александр Ласик (Lasik, 1994а: 279) пишет, что «персонал Освенцима имел обычную биографию среднестатистического немца» (см. Browning, 1993; Goldhagen, 1996; von Hentig, 1977). Недавние исследования об истории нацизма сходятся в том, что нацисты рекрутировали активистов во всех социальных слоях Германии (см. мою работу «Фашисты», гл. 4, 5; Fischer, 1995). Лишенные парадных мундиров, чванства и самоуверенности, те, кто сидел на скамье Нюрнберга, ничем не отличались от обычных немцев, которых можно увидеть везде и повсюду. Нам было бы спокойнее, если бы чудовищное зло массовых убийств предстало бы перед нами в свирепом обличье их исполнителей. Тогда бы мы увидели — они ничего общего с нами не имеют. Но это не так.
И все-таки мы мало знаем о биографиях людей, совершивших преступления против человечности. У нас нет точных сведений, насколько тесно они были связаны с бизнесом и производством. Хотя мы точно знаем, что большинство из них были государственными служащими. Исследователи согласны в том, что они были выходцами из всех земель Германии, хотя география нацизма представлена в слишком общих терминах (север — юг, Пруссия — Австрия и т. д.), подо что можно подвести любую теоретическую базу. Меркль еще раз исследовал данные по нацистам 1930-х гг., собранные Абелем (Abel, 1975: 133–138). Он обнаружил непропорционально большое число нацистов среди выходцев из бывших немецких территорий и угрожаемых пограничных земель, именно там идеи нацизма пользовались максимальной поддержкой у населения. Это то, что я называю базой рекрутирования или кадровым резервом нацизма. Многие ученые также считают, что кузницей нацистских кадров была Австрия. Много нацистов было и среди этнических немцев-репатриантов. Коэл (Koehl, 1983) считает, что СС с особым успехом рекрутировал членов организации среди австрийцев и судетских немцев, но точной статистики не приводит. Банах (Banach, 1998: 50) высказывает мнение, что в этом отношении ни Австрия, ни Судеты, ни другие территории Германии ничем не выделялись среди других земель, за исключением католических Бадена и Баварии, где нацистов было статистически меньше. По его мнению, в репрессивных структурах Германии вообще было мало католиков (Banach, 1998: 142). Ласик (Lasik, 1994а), исследовав конфессиональную принадлежность персонала Освенцима, приходит к прямо противоположному выводу, опровергая общепринятый тезис, что нацисты в основном были протестантами. В то же время Ласик в своем исследовании не разграничивает немцев и австрийцев и признает, что австрийские католики могут исказить общую картину.
Были ли исполнители изначально причастными к нацистским организациям и насилию? Лучше остальных нам известны исполнители плана Т4. Они уничтожали немцев нееврейского происхождения и ответили за свои преступления на послевоенных трибуналах. Исследователи обращают внимание на то, что это были очень разные люди: тщательно отобранные надежные нацисты высокого статуса, посвященные в тайну, и обычные члены партии, даже не знавшие, чем им придется заняться (Horwitz, 1990: 64–68). В то же время де Милдт (de Mildt, 1996: 311) уверяет, что у тех и у других была карьерная мотивация:
Они были убийцами не по убеждению, а по сложившимся обстоятельствам. Они совершенно не вписываются в параноидальный образ борца за идею… Их предыстория, биография и характер ничем не отличаются от обычного обывателя, хваткого, прагматичного, расчетливого… И первое слово, которое приходит тебе на ум, что это был не «идеализм», а «оппортунизм».
Банах (Banach, 1998), Броудер (Browder, 1996) и Джеллатели (Gellately, 1990) указывают, насколько разнородным был кадровый состав гестапо и любой другой полиции. Да, они мало чем отличались от обычных людей и были не очень похожи на фанатичных нацистов, но их деятельность не противоречила их убеждениям, с чего я, собственно, и начал свой мотивационный анализ. Этика и методы обычной полицейской работы никак не расходятся с ценностными ориентациями нацизма. Лишь немногие из исполнителей были нацистами до 1933 г., но почти все мастера сыска были счастливы, что им дали особые полномочия в деле розыска и в методах допроса подозреваемых. Броудер не согласен с тем, что всесилие тайной полиции есть порождение и необходимое условие существования исключительно нацистского государства. Обычные полицейские, ощутив свою значимость в тоталитарной Германии 1930-х гг., были благодарны радикальному нацизму за то, что он снял все ограничения с применения насилия, традиционно свойственного любой полицейской деятельности. Порядок — превыше всего. Эта мысль, сидящая в голове у любого полицейского, идеально совпадала с нацистской идеей этатизма. Два вполне обычных, изначально далеких от нацизма полицейских стали исполнителями его самых кровавых дел. Это Адольф Мюллер и Артур Небе.
Проктор (Proctor, 1988) то же самое относит и к медицине Третьего рейха. Германская раса, расовый отбор были предметом заботы немецкого здравоохранения еще до того, как нацисты пришли к власти. Немецкие врачи не нашли ничего криминального и чудовищного в биологических экспериментах нацистов, в их потугах добиться расовой чистоты по последнему слову науки. Нацизм был им профессионально близок. Аллен (Allen, 2002) обратил внимание на то, что научные сотрудники Главного административно-экономического управления СС (SS-WVHA), ответственного за концентрационные лагеря, не видели противоречия между своими идеями эффективного менеджмента и стремлением нацистов создать упорядоченное, рациональное общество. Так, целые профессиональные сообщества и субкультуры смыкались с нацизмом, благонамеренные граждане становились исполнителями геноцида. Социологическая наука рассматривает идеологию не как абстрактную, отвлеченную доктрину, но как инстинктивный выбор того или иного поведения, основанного на накопленном опыте прожитой жизни — так размывалась грань между обычным человеком и убежденным нацистом. И этот тезис я попытаюсь обосновать. Обычные полицейские, врачи, инженеры и не вполне обычные люди могли иметь предрасположенность к радикальному нацизму.
Два исследования айнзацгрупп (мобильных карательных отрядов) показывают, что вспомогательный полицейский батальон 101 не имел в своем составе ярко выраженных нацистов. Браунинг утверждает, что это были обычные люди, проводившие геноцид, повинуясь иерархической дисциплине и чувству товарищества. Гольдхаген предполагает, что это были обыкновенные немцы, которые убивали, ослепленные (как и все немцы) идеей окончательного решения еврейского вопроса. Впрочем, мой коллега не говорит, какие мотивы двигали ими, когда они убивали русских. Оба исследователя сходятся в том, что в полицейский батальон они были мобилизованы, а не отобраны по какому-то принципу; лишь немногие были нацистами перед войной, и оба исследователя также утверждают, что у них были профессии, типичные для Гамбурга, откуда они все были родом. В следующей главе я попытаюсь оспорить некоторые из этих утверждений. И все же очевидно, что исполнителей идейно мало что объединяло, как справедливо указывает Браунинг. Но были и неопровержимые закономерности. Чем выше ранг, тем больше ты нацист. Истинных нацистов было гораздо больше в аппарате СС и НСДАП, чем в приданных полицейских частях (Browning, 1993: 45–48; Jansen & Weckbecker, 1992: 79–81; Lichtenstein, 1990; Pohl, 1996: 81–96; Sandkühler, 1996). Высшие офицеры айнзацгрупп были убежденными нацистами (и высокообразованными людьми — Headland, 1992: 208). Высокое положение в нацистской иерархии предполагало идейную убежденность и значительный стаж. Бирн предлагает нашему вниманию биографии 45 гестаповцев высшего ранга. Все эти люди когда-то были связаны с политическим насилием. Их отбирал сам Гиммлер и «сравнивал себя с садовником — отбор, прополка, подкормка удобрениями» (Brin, 1986; 1991: 351). Сегев рассказывает, с какой тщательностью, хотя и не без ошибок, отбирали комендантов 30 концентрационных лагерей. То же пишет и Ханс Сафрян (Safrian, 1993) о подчиненных Эйхмана.