Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 115)
Пен ответил, что он не сдастся и будет «гнуть свою линию» (MacFarquhar, 1983: II, 193–223). Маршал тут же угодил в опалу и потерял свой пост. В 1966 г. Пена арестовали, скончался он в 1974 г. Партийные раздоры не улучшили ситуацию с продовольствием. Мао закаменел в своей решимости продолжать избранный курс, и охотников возражать ему больше не нашлось. Пресмыкательство перед великим кормчим обрекало на смерть и страдания народ, но каждый чиновник держался за свое кресло. Никто не собирался душить Китай голодом, но высшие руководители, пусть и не желая того, превратились в кабинетных убийц.
Утаить правду было невозможно. Лю Шаоци и Ден Сяопин спокойно, но настойчиво требовали изменения курса партии. В тех провинциях, где они этого добились, урожаи зерновых повысились. К концу 1960-х о «большом скачке» начали потихоньку забывать. Традиционное семейное китайское хозяйство вернуло себе прежние права. Партия проинспектировала самые бедствующие районы страны, где богдыханами сидели маоистские радикалы. Было признано, что четверть партийных кадров допустила ошибки, но лишь 5 % руководителей подверглись репрессиям. Некоторых второстепенных чиновников публично казнили. В течение всего этого катастрофического периода коммунисты защищали прежде всего самих себя: не были наказаны даже те, кто совершал вопиющие злоупотребления, при этом партия отдавала себе отчет в том, насколько подмочена ее репутация в глазах народа (Becker, 1996: 146–147; Friedman et al., 1991: 243–251). Лишь в 1981 г., когда Мао скончался, КПК признала свои коллективные ошибки: «Товарищ Мао, другие руководители и в центре и на местах уверовали в свою непогрешимость. Их опьянили первые успехи. Они требовали немедленных результатов, впали в субъективизм и, переоценив личные силы, не достигли намеченных целей» (MacFarquhar, 1983: II, 331).
Это был справедливый вердикт. Но, к сожалению, ни слова не было сказано о том, что из 650-миллионного населения Китая от голода погибло от 20 до 30 миллионов человек. В абсолютных цифрах это, наверное, был самый страшный голод в истории человечества (Becker, 1996: 270–274). В относительных цифрах случались события и пострашнее. В 1845 г. Великий голод в Ирландии унес жизни 11–12 % населения. Вина за этот геноцид полностью лежит на Британии, ибо английское правительство упорно отказывалось вмешиваться в «естественные рыночные процессы». Как мы видим, либерализм умел морить людей голодом не хуже, чем коммунистические диктатуры.
Главная причина китайской трагедии — ошибочный революционный проект. Ситуация там была иной, чем в Советском Союзе, где коллективизацию сознательно проводили ценою человеческих жизней. Китайский мобилизационный план тоже был навязан низам политическими верхами. Разница в том, что его катастрофические результаты были непреднамеренным побочным следствием уродливого взаимодействия центрального планирования с местными «инициативщиками», что обрекло на неудачу сам проект и подорвало народную веру в коммунистическую партию. Кроме того, власть проявила равнодушие и черствость к жертвам голода, хотя и не в такой степени, как Сталин. Прослеживались также тенденции к классициду и политициду. Классово чуждые, «вредные» элементы, оказавшись в трудовых лагерях, получали меньший паек, чем «социально близкие», и имели меньше шансов выжить. И все же голод в Китае мы рассматриваем как трагическую ошибку, а не как следствие беспощадной диктатуры и классовой ненависти, вызвавших Великий голод в эпоху сталинизма в России. Жестокая ирония заключается как раз таки в том, что голод уничтожил больше жизней, чем целенаправленные репрессии и массовые убийства Сталина, Мао или Пол Пота.
После Великого китайского голода КПК и лично Мао Цзэдун в значительной степени утратили легитимность. Китайская деревня вернулась к клановым, родственным, традиционным отношениям; именно эти социальные связи помогли им выжить и противостоять враждебному и далекому от них режиму. Раскол в руководстве КПК продолжался, впоследствии это привело к братоубийственной внутрипартийной борьбе, к третьему этапу массовых насилий — «культурной революции» 1966 г. «Культурная революция» началась как движение идеологизированной молодежи, студенчества. Мао не составило труда натравить молодых фанатиков на традиционалистов и радикализировать партию, обратившись к ее рядовым членам. Китайский лидер заподозрил советское руководство в предательстве идей революции. Он считал, что внутри КПСС вырос новый бюрократический класс, поставивший страну «на капиталистические рельсы развития». Мао воззвал к «красным молодогвардейцам» (хунвейбинам), чтобы «освежить кровь революции». В каком-то смысле это был его План В. Фанатичные хунвейбины начали искать и успешно находить классовых врагов в рядах самой партии. Такое было впервые. Их теория «естественной революционности» возвратила к жизни представления о «хороших, красных классах» и «плохих, черных классах». К пяти «красным» классам относились потомки рабочих, крестьян, солдат, революционных деятелей и героев революции, которым угрожали пять «черных» классов: дети помещиков, кулаков, контрреволюционеров, уголовных преступников и правых уклонистов (Becker, 1996: 270–274). Разгорелась мини гражданская война, вынудившая и радикалов, и консерваторов взять в руки оружие. Кровавая вакханалия длилась недолго, но успела нанести сильный удар по экономике Китая, разрушив ее инфраструктуру. Революция хунвейбинов угрожала основам государственного порядка и даже единству армии, часть которой присоединилась к радикалам. Испуганный Мао задействовал План Г. Он открестился от хунвейбинов и приказал армии подавить массовые беспорядки. «Культурная революция» унесла жизни от 400 тысяч до одного миллиона человек. Главными жертвами стали члены КПК и молодые радикалы, расстрелянные при подавлении уличных беспорядков. Никто не предполагал и не желал таких результатов. Они стали следствием партийной фракционной борьбы, выплеснувшейся на улицы и подорвавшей (временно) незыблемость государства-партии. «Культурная революция» нанесла мощный удар и по партийному руководству (чистки), и по молодежному кадровому резерву партии (физическое уничтожение). После этого выплеска социальной энергии режим утратил способность к дальнейшей радикализации и мобилизации. Дефолт коммунистической идеи привел к китайскому варианту «оттепели». Трудовые лагеря «перевоспитания» остались, но количество расстрелов резко сократилось. За последние 30 лет в Китае проводились лишь выборочные полицейские репрессии — обычная практика большинства авторитарных режимов.
Гораздо хуже обстояли дела в Тибете с его клубком этнических проблем[81]. Тибетцы долгое время подчинялись Китайской империи, период их относительной независимости закончился в 1950 г. с приходом китайской армии. Сопротивление этнического меньшинства не раз подавлялось военной силой. В 1959 г. последовало масштабное восстание, беспощадно подавленное китайской армией. В Индию вслед за Далай-ламой бежали 100 тысяч тибетцев, в том числе и молодых священников. Когда голод добрался и до Тибета, реакция КПК была чрезвычайно жестокой. Беккер (Becker, 1996: 181) считает, что там погибло полмиллиона человек — одна шестая часть всего населения. Большинство умерли от голода, но проводились и массовые расстрелы, причем в значительно больших масштабах, чем в самом Китае из-за упорного сопротивления местного населения.
Национальная политика Китая по отношению к другим меньшинствам была более сдержанной. Периодически, подавлялись беспорядки в Синьцзяне (китайский Туркестан), где недовольство Китаем тлеет и по сей день. Но ни, где китайцы не пролили столько крови, как в Тибете. Монгольское население Китая возросло на 25 % с 1953 по 1964 г., в то время как численность тибетцев упала на 10 %. Именно в Тибете Китай в первый и в последний раз предпринял попытку политицида, попытавшись уничтожить весь правящий слой как социально-этническую группу. Стратегические соображения, связанные с лимитрофным положением Тибета, здесь не были главным фактором. Ханьские китайцы составляют свыше 90 % населения страны, они считают себя главным народом Поднебесной, носителями высокой культуры. У такого народа нет никаких оснований опасаться соперничества небольших и отсталых национальных меньшинств. Наоборот, Китай всегда стремился цивилизовать эти народы через частичную ассимиляцию. Тибет стал исключением из правила. Китай обнаружил там что-то похожее на квазигосударство, возможно, последнее теократическое государство в мире, управляемое Далай-ламами, реинкарнированными божествами, восседающими в своих горных монастырях. Каждый монастырь имел собственную армию, пахотные земли и был экономическим центром всей провинции. На четырех тибетцев-мужчин приходился один лама. Крестьяне вели оседлый образ жизни и безропотно работали на своих сакральных повелителей.
И по марксистским, и по любым другим понятиям это было феодальное общество, где жил невежественный, закабаленный традициями и предрассудками народ. Китайские коммунисты верили, что они освобождают тибетцев и приобщают их к цивилизации. Монастырскую собственность экспроприировали и разделили среди беднейших крестьян. Китай строил школы и больницы, о которых там и не ведали. И все же один из семи тибетцев считался классовым врагом, в отличие от Китая, где индекс «классовой враждебности» был 1 к 20. Лам, монастырскую стражу, воинов-кочевников расстреливали.