Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 114)

КПК вела более прагматичную политику и была более сплоченной партией, чем российские большевики. Когда репрессии ослабли, в партию начали принимать даже бывших гоминьдановцев и представителей старой администрации. В политическом отношении План Б стал либеральнее — карательный аппарат прицельно бил по политическим диссидентам, расстрелы сменились тюремными заключениями, дискриминировались «бывшие» и члены их семей. Начиная с 1946–1949 гг. и вплоть до 1990-х социальное положение главы семьи определяло не только его статус, но и отношение к его родственникам и потомкам. Дети и даже внуки отца «правильного» классового происхождения (рабочий, крестьянин, герой революции) считались социально привилегированными, «плохая родословная» (предок — помещик, богатый крестьянин, контрреволюционер) ничего хорошего потомкам не сулила. Впрочем, считалось, что через 2–3 поколения дети буржуазного происхождения смогут освободиться от родимых пятен капитализма.

Дореволюционный правящий класс был ликвидирован, но от этого экономика не стала социалистической. Земельный передел никак не затронул основы частнособственнического хозяйства в деревне. Мао считал, что независимые крестьянские хозяйства были по сути капиталистическими и не могли стать крупнотоварными производителями. Идея земельных кооперативов, коллективного труда должна была исправить это положение: «Если социализм не завоюет деревню, то ее завоюет капитализм» (Yang, 1966: 26). Теория экономического развития, принятая КПК, была ортодоксальной, на вооружение был взят пример СССР: лишь коллективизация сельского хозяйства может стать опорой и ресурсной базой для форсированной индустриализации. Поскольку Китай был еще более аграрной экономикой, чем Россия, для индустриализации требовался массовый экспорт сельскохозяйственной продукции в обмен на импорт промышленных товаров и технологий. Коммунистическая партия Китая знала, что именно по этому пути пошел Сталин, знала то, какой кровью было за это заплачено. Мао говорил: «Сталин удил рыбу, пока не кончилась вода в пруду». Китай очень хотел избежать излишнего насилия и милитаризации и начал выстраивать свою политику по принципу «единство — критика — единство». Лю Шаоци утверждал, что в «социалистической экономике должно быть планирование, но более гибкое и избирательное» (MacFarquhar, 1974: I, 185, 313; 1983: II, 151). Марк Луфер (Lupher, 1996) предполагает, что Китай пошел по пути «авторитарно-социальной мобилизации», по пути демократического централизма, когда воля верхов опирается на поддержку низов и ничто не препятствует новаторству и инициативе местных партийных комитетов. КПК приступила к экономическим преобразованиям в рамках Плана Б, медленно, шаг за шагом проводя коллективизацию в начале 1950-х гг., что завершилось «малым скачком» 1955–1956 гг. Крестьянские хозяйства были объединены в народные коммуны и трудовые артели. Участие в коллективном труде было делом добровольным. Частичная коллективизация была проведена успешно, оппозиция практически никак себя не проявила. После завершения земельного передела КПК усилила свое влияние в деревне куда в большей степени, чем это получилось у российских большевиков (Lupher, 1996: 175). Не успокоившись на достигнутом, Мао приступил к Плану В — «большому скачку» 1958 г. Он обещал: «Три года тяжелой работы и лишений вначале, и тысяча лет процветания потом». Всю социальную жизнь надлежало обобществить, вплоть до совместного питания в народных столовых. Инвестиции необходимо было перенацелить с сельского хозяйства на промышленность, кустарная доменная печь должна была появиться в каждой деревне. Огромные «трудармии» (по советскому образцу) были брошены на рытье каналов и другие ирригационные работы. Массовая трудовая мобилизация должна была обеспечить расцвет сельского хозяйства и способствовать промышленному развитию. В начале «большого скачка» Мао Цзэдун и Лю Шаоци были единомышленниками. Лю, опытный хозяйственник, называл этот процесс «организационной мобилизацией», Мао, радикальный волюнтарист, провозгласил: «Раскрепостим инициативу и созидательный дух трудящегося народа». Раскола в партийном руководстве пока не было (MacFarquhar, 1983: II, 51–55; Teiwes, 1987: 51–63; Yang, 1996: 33–36). План развивался строго поэтапно, он опирался на единодушие, царившее в партии, а не на тоталитарный деспотизм.

План Мао был позаимствован у Советского Союза, с той лишь разницей, что советский милитаризм сменился на китайский идеологический волюнтаризм. Китайский вариант был сочетанием центрального планирования с опорой на местную инициативу и неукоснительным выполнением плановых директив. Госплан Китая публиковал «контрольные цифры» — обязательное плановое задание и повышенный план, официально не утвержденный, но на выполнение которого надеялись. Местные власти были обязаны взять на себя третий, «встречный» план с еще более высокими показателями. С помощью этой сложной системы государственное планирование увязывалось с инициативностью местной партийной власти, от которой ждали перевыполнения всех плановых заданий.

Эта трехслойная система планирования оказала разрушительное воздействие на экономику. Местная администрация получала непомерный план сверху и бодро рапортовала, что он будет перевыполнен. Получив этот оптимистический прогноз, центр спускал вниз еще более невыполнимые директивы (МасГагцпЬаг, 1983: II). Шло соперничество и между регионами. Провинциальные радикалы восторженно приняли экономический волюнтаризм Мао (как правило, это были выходцы из бедного крестьянства, активисты коллективизации). И когда они рапортовали вождю, что официальный план будет перевыполнен, они тем самым ставили под удар грамотных, прагматичных хозяйственников, чьи более скромные обещания раздражали партийное руководство и давали повод усомниться в их приверженности делу коммунистического строительства. Это приводило к столкновению региональных элит и ослабляло единство партии. И все же здравомыслящие руководители разумно оценивали свои силы и не брали на себя повышенные и заведомо невыполнимые обязательства.

Надутый до пределов мыльный пузырь планирования и массовая подтасовка реальных результатов внушали оптимизм: руководство верило в то, что «большой скачок» проходит успешно. На самом деле сельское хозяйство страдало от дефицита рабочей силы, потому что масса крестьян была привлечена к масштабным ирригационным работам и промышленным «стройкам века». Деревенские доменные печи оказались полной бессмыслицей, но местная радикальная власть принуждала крестьян заниматься выплавкой чугуна, отвлекая их от привычной им работы; урожаи падали, но плановики, вдохновленные дутой статистикой, старались выжать из села еще больше зерна для экспорта, чтобы импортировать нужную технику и товары. В результате китайское крестьянство едва сводило концы с концами. Это был бесконечный каторжный труд на износ; чтобы выстоять, люди должны были хорошо питаться, а еды они получали меньше, чем раньше. В результате крестьяне начали утаивать зерно, что было трудно сделать, потому что теперь его ссыпали в колхозные зернохранилища. Хлеб беспрепятственно вывозился из деревни, протестов практически не было, вмешательства армии или полиции не требовалось. Когда над селом навис призрак голода, протесты и волнения все же начались, слухи о бедственном положении крестьян дошли и до армии, вызвав там глухое брожение. Как и в Советском Союзе, радикалы обвиняли протестующих в саботаже и предательстве. Фридман с соавторами (Friedman et al. 1991: 240) пишут, что доносы на «классовых врагов» поощрялись, что свои предавали своих же, получая за это вознаграждение. Так продолжалось до 1957 г. Снова и снова повышались планы хлебозаготовок, но это не могло длиться вечно.

Через год лидеры Китая наконец-то осознали, что происходит. Почти никто из них не разделял сталинской ненависти к деревне — ведь компартия Китая возглавила не пролетариат, а крестьян. Тем не менее они оставались приверженцами марксистской догмы опережающего развития промышленности за счет сельского хозяйства. Раскол произошел и в руководстве, и в низовых организациях. Некоторые считали, что нужно вернуться к традиционным устоям крестьянской общины и помогать ее развитию, но это был опасный и крайне нежелательный путь, ведущий к социальному расслоению. Другие руководители настаивали на дальнейшей радикализации, сознавая, что народу придется расплатиться за это страшной ценой. Брожения начались и в верхах, и в низах — впервые единство КПК было поколеблено (Yang, 1996: 48–50). Экономический План В стоял на грани провала. Высшее руководство никак не могло выпутаться из абсурдной ситуации: по статистике урожай 1958 г. был рекордным, а зерна не хватало, и страна стояла на пороге голода. Многие осознали бессмысленность примитивной сельской металлургии, и «дворовые домны» начали закрываться. Мао знал, что отчетность была лживой, но не догадывался, до какой степени ему лгали. Он отклонил требования радикалов усилить военно-полицейские меры и выгрести подчистую продовольственные запасы. Это был сталинский путь к катастрофе, Мао же считал, что крестьянин имеет право оставить себе столько зерна, сколько ему необходимо для пропитания. Это стало единственно разумным решением, учитывая, что коллективизация полностью лишала крестьянство прибавочного продукта. Великий кормчий распорядился снизить темпы аграрных преобразований, но не отказался от этой программы до конца, тем паче что индустриализация уже начала приносить первые успехи. Внятного, окончательного решения так и не было принято, и голод обрушился на все регионы страны. Высшее руководство знало и о дутой отчетности, и о голоде, но не решалось сообщить вождю об истинном положении вещей — карьера была дороже. Гений Мао творил чудеса в прошлом — он сумеет выпутаться и на сей раз вопреки хныкающим прагматикам. Они ждали чуда, а голод разрастался. Министр обороны Пен Дехуай не имел отношения ни к бездарному планированию, ни к программе индустриализации. Этот сын бедного крестьянина верил лишь собственным глазам. Во время военной инспекции 1958 г. Пен Дехуай видел несжатые поля, потому что крестьян мобилизовали поднимать индустрию. Он видел своих солдат, которые вместо военной подготовки плавили чугун в деревенских домнах. Ему рассказали о бедах, которые терпит простой народ. В июле 1959 г. с небольшой группой сторонников он открыто выступил против Мао. Он наивно обвинил радикалов в «мелкобуржуазном шапкозакидательстве» (фраза из работы Ленина — вероятно, единственной, которую он читал). Мао, взбешенный страшным марксистским оскорблением в свой адрес, ответил, что Пен — правый радикал, стремящийся «свергнуть диктатуру пролетариата, расколоть коммунистическую партию, разжечь фракционную борьбу внутри самой партии, усилить свое личное влияние, деморализовать авангард пролетариата и создать другую оппозиционную партию».