Майкл Ко – Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации (страница 51)

Рис. 47. Иероглифы, записывающие термины родства.

В те захватывающие дни открытия множились со скоростью степных пожаров. Вряд ли был день или неделя, что проходили без находки какого-то удивительного нового факта, или нового прочтения иероглифа, или революционной интерпретации старых данных. Впервые за почти полтора столетия исследований майя группа ученых смогла связать храмы, дворцы и памятники с реальными людьми, помещенными в исторический контекст, придать смысл причудливым сценам на стелах и рельефах, бо́льшая часть которых изображала ритуалы в честь предков и пролитие царской крови.

Теперь можно было развеять многие тайны, занимавшие ученых с конца XVIII века. Овальная панель, установленная в стене дворца Паленке, оказалась спинкой трона, сиденье и ножки которого были выломаны дель Рио и отправлены королю Карлу III, а сцена на панели – изображением «Пакаля Великого», сидящего на ягуарьем троне и получающего царский головной убор от своей матери Сак-К’ук по случаю воцарения. Стало очевидно, что именно здесь, во дворце, все последующие правители Паленке наделялись властью вплоть до конца династии и самой классической цивилизации майя [26].

Таким же образом Дворцовая панель – большая плита, обнаруженная все тем же Русом, согласно надписи на ней, изображает вступление «К’ан-Шуля»[151], младшего сына «Пакаля» и царицы «Ахпо-Хель»[152], его главной жены, ставшего правителем после смерти своего старшего брата Кан-Балама. Хотя царственные родители давно умерли, они показаны вручающими «К’ан-Шулю» символы власти, которые он должен был надеть во время церемонии. Его судьба была несчастливой: он был захвачен в плен во время войны с Тониной, как указывает найденный в этом городе монумент, изображающий пленника с именем и эмблемным иероглифом «К’инич-Кан-Шуля», и почти наверняка был предан смерти, обезглавленный далеко от родной земли[153] [27].

Все иконографические детали, которые долгое время не поддавались интерпретации, стали обретать смысл, и на следующих друг за другом Паленкских круглых столах и предметы одежды в ритуальных сценах, и использовавшиеся в церемониях объекты нашли объяснение в контексте представлений о власти и престиже.

Интерпретации, которые стали результатами конференций в Паленке и мини-конференций, экстраполировались на исследования текстов других регионов низменностей майя, особенно в Гватемале и Белизе, где ксенофобия не остановила раскопки зарубежных археологов и где постоянно открывались новые гробницы, тайники и, само собой, иероглифические тексты. В Тикале под напоминающим небоскреб храмом I на главной площади этого огромного города было обнаружено исключительное по богатству захоронение 116 – могила великого царя, имя которого, записанное при помощи логограмм и слоговых иероглифов майя, позже будет прочитано как Хасав-Чан-К’авиль [28].

Тикальские цари, равно как и правители Йашчилана, использовали иероглиф, который Томпсон на не вполне надежных основаниях читал как hel (хел) «смена», но ныне читающийся tz’ak (ц’ак) «приводить в порядок»; он указывает, какое порядковое место занимает правитель в династической последовательности [29]. Значение этих иероглифов твердо установлено, что делает изучение династических списков гораздо более простой задачей, чем раньше.

Слухи о том, что происходит в Паленке, распростанялись все шире, и ежегодные круглые столы стали разрастаться как снежный ком. В 1973 году нас собралось только 35, но всего пять лет спустя в Паленке приехали уже 142 участника из семи стран, и число их продолжало расти. Еще более широкую аудиторию привлекли замечательные семинары по иероглифике майя, которые стали проводиться в университете Техаса в Остине с 1978 года и продолжаются до сих пор [30]. Пока была жива Линда, это были по сути моноспектакли харизматичной женщины. Линда была прирожденной шоувумен, просто и внятно доносившей до восторженной аудитории самый сложный материал – от кнорозовского фонетизма до терминов родства. Последней данью ее памяти стало проведение подобных семинаров по всем Соединенным Штатам.

Рис. 48. Иероглиф «hel», или «смена в должности»:

а) 8-й наследник; б) 10-й наследник. Основной элемент теперь читается как tz’ak «приводить в порядок».

Естественно, находились и те (и по-прежнему есть), кому все это не нравилось, – прежде всего это были ревностные, не вылезающие из раскопа археологи, которые почувствовали, что их путь исследований, ориентированный на изучение домохозяйств и кухонной посуды древнемайяского крестьянства, оказался в тени из-за чрезмерного внимания, уделяемого знати классического периода. За редкими исключениями они отсутствовали на Паленкских круглых столах и семинарах по иероглифике и продолжали читать лекции и публиковать статьи без всяких упоминаний, что майя были грамотными людьми. Их раздражение выплеснулось на поверхность лет через десять в Дамбартон-Оакс.

Тем не менее никто уже не мог отрицать, что Сильванус Морли был абсолютно неправ, когда написал в 1940 году: «Несомненно, древние майя записывали свою историю, но не в монументальных надписях» [31], а «люди Пакаля», эта маленькая, целеустремленная группа «паленкофилов», существенно приблизила нас к пониманию истории древних майя и их духовной жизни.

Глава 9

Вниз в Шибальбу

Это было 4 августа 1968 года, в праздник святого Доминика, покровителя пуэбло[154] Санто-Доминго, к юго-западу от Санта-Фе. На одной стороне раскаленной пыльной площади доминиканский священник хмуро наблюдал, как несколько сотен танцоров, выстроившись в два длинных ряда и отбивая ритм мокасинами, затянули коллективную молитву о дожде, сопровождаемую мощным многоголосым хором и грохотом барабанов. На другой стороне я и моя семья с большим интересом обозревали эту грандиозную и, пожалуй, наиболее впечатляющую публичную церемонию коренных американцев. И по мере того, как длилась молитва, крошечное облако над горами Джемес Маунтинс к северо-западу становилось все больше и больше, заполняя небо, и разразилась такая гроза, что все небо было испещрено зигзагами молний, гром грохотал непрерывно, и каждому громовому раскату молельщики пуэбло отвечали своим громовым пением.

В тот памятный день мы встретили Альфреда Буша и Дугласа Юинга, моих старых друзей с Востока. Оба они были сотрудниками нью-йоркского клуба Гролье, уважаемой организации, занимавшейся коллекционированием редких старых книг и рукописей. Мы тут же обсудили, будет ли мне интересно организовать в клубе Гролье выставку иероглифического письма майя с использованием оригинальных документов.

Конечно, мне было интересно, но я предупредил, что европейские институты вряд ли захотят одолжить три известных кодекса для выставки в Нью-Йорке и что чисто практически будет сложно доставить большие стелы из Мексики или Гватемалы. Мы всегда могли бы позаимствовать несколько небольших надписей на притолоках или панелях у музеев и частных коллекций в Соединенных Штатах, но этого недостаточно, чтобы серьезно говорить о письменности майя и о современном состоянии дешифровки (уточню: это было время уже после проскуряковской эпохи, но до первого Паленкского круглого стола).

Однако у меня появилась идея. Большинство доступных нам оригинальных текстов майя из американских коллекций были не на камне или бумаге, а на глиняной посуде. Иногда эти тексты были удивительно длинными, почти такими же обширными, как некоторые монументальные надписи. Эрик Томпсон во введении к своему каталогу 1962 года [1] отверг керамические тексты как недостойные изучения, заключив, что иероглифы в них были чем-то вроде узоров, выбранных неграмотными художниками для украшения своих сосудов. Надписи на керамике, по мнению Томпсона, отражали «желание художника создать хорошо сбалансированную и эстетически приятную композицию». В результате в это поверили большинство майянистов.

Я решил подвергнуть сомнению это непроверенное предположение. Я был уже среди тех, кто показал, что Томпсон неправ относительно древности цивилизации ольмеков, а его взгляды на природу письменности майя несостоятельны. Если бы я собрал под одной крышей достаточное количество ваз и блюд майя классического периода с иероглифическими надписями, я бы смог понять, был Томпсон прав или нет.

На этот раз наши планы не сбылись, так как я с коллегой Диком Дилем был занят подготовкой к публикации материалов наших совместных раскопок на огромном ольмекском памятнике Сан-Лоренсо-Теночтитлан. Мы провели там три полевых сезона, и, как и в любом другом археологическом проекте, раскопки были лишь верхушкой айсберга – потребовались годы обработки и анализа, чтобы эти материалы были напечатаны [2]. Но к началу апреля 1971 года я был готов начать работу над выставкой Гролье.

До 1960 года ни добросовестные археологи, ни торговцы древностями не могли собрать достаточного количества керамики майя, чтобы с ней можно было работать. Но политические изменения в Гватемале[155] привели к началу крупномасштабного разграбления малоизвестных или вовсе неизвестных археологических памятников классического периода в Петене. В дело вступили левые партизаны, правая армия, местные политики и масса безземельных, нищих крестьян. Более оперативные и, следовательно, более опасные грабители получили в свое распоряжение высокотехнологичные цепные бензопилы и начали кромсать стелы майя на кусочки, чтобы вывезти их и продать [3].