Майкл Харрисон – Пустота (страница 29)

– Другие люди? – переспросил он, широко улыбаясь.

Она опустила взгляд в тарелку.

– Я, – признала она вынужденно. – Я тебя таким вижу.

Риг в ответ принялся рассказывать о том, что называл «блудливой тайной вещей». Он говорил, что тайна эта не может наскучить. Но Алиссия ненавидела такие сравнения, поэтому ответила:

– Возможно, это ты ей наскучишь.

И тут в верхних слоях атмосферы прозвучал глухой хлопок. Облака подсветило струями ионизационных вспышек, словно искрами от огня. Алиссия Финьяль вздохнула. Она узнала эти знаки. Все бы узнали. На площадь повеяло теплым ветерком, а с ним явился K-рабль «Шестой маршрут», вызванный из нью-венуспортской гавани для темных делишек в ударном звене ЗВК «Полет Леви». В данный момент во всем гало не нашлось делишек темнее, чем у Р. И. Гейнса. Длиной всего двести футов, но грузоподъемностью десять тысяч тонн, матово-серый, утыканный аэродинамическими тормозными плоскостями да шишками энергоустановок, «Шестой маршрут» обратил к площади тупой нос. От него разило противорадарной краской, странной физикой и экзотически плотно упакованной вафельными прослойками между ядовитых композитов корпуса материей. K-рабль завис перед входом в кафе, дав носовой крен, словно из кошмара вылетел, но K-питан его, тринадцатилетний любитель самоувечий, по имени Карло, пребывал при полном сознании где-то в протеомном баке на корме: там ему и суждено было провести остаток жизни.

– Вон твой парень, – сказала Алиссия.

– Держись, – ответил он, обняв ее. – Это просто поездка.

– Обещай, что скоро вернешься, Риг.

Он пообещал. Они обнимались долго, потом Гейнс отпустил ее. Не успел после этого и три шага сделать, как погрузился во мрак. Корабль засосал его, словно бы вовсе не открываясь, хотя трансформация на миг исказила зрительное восприятие так, что под взглядом Алиссии корпус обрел форму серебристого, но клейкого эмбриона, через который по-прежнему фрагментами просматривались здания на другой стороне площади.

– Тебе ж это нравится, – горько заметила она Гейнсу вслед, скосив голову набок и глядя на занавеси молний в облаках.

На десятой минуте полета по ним вжарили.

– Зафиксирована атака, – деловито сообщил Карло. Не предупреждения, а вежливости ради: дело было сделано еще до конца фразы.

Два крейсера среднего класса, тщательно замаскировавшись, угрями скользнули в десятимерный куб парсекового охвата и дали залп из всех орудий, вплоть до и не исключая субстратного дебалансера, известного K-питанам как «шишка». Цель их к тому моменту уже больше миллисекунды как улетучилась, оставляя по себе долгоживущий турбулентный след в квантовой пене, и нападавшие, обнаружив это, испуганно ретировались – только затем, чтобы напороться на «Шестой маршрут», чья математичка, за наносекунду рассортировав миллиард с лишним навигационных и тактических вероятностей, уже поджидала их.

– Пацаны, – молвил Карло, – вы чё, прятаться надумали? Ну я же вас везде найду.

Он дал залп из своих орудий.

– А теперь расслабьтесь и получите удовольствие.

Обращаясь к Гейнсу, он пояснил:

– У нас, кажется, война.

Он не уточнил с кем: его это уже не интересовало.

В старательно дезодорированном воздухе жилой секции «Шестого маршрута» быстро сменяли друг друга проекции новостных лент из пятнадцати миров, демонстрируя все признаки современного конфликта: уличные демонстрации, взбудораженные финансовые рынки, высококлассные аппараты ЗВК на парковочных орбитах по всему Пляжу. В течение часа отовсюду со скоростью поступления подавалась жестокость. Бушевала психодрама. Все заявляли особые мнения. Все считали свои обиды более давними и более асимметричными, чем у врагов. Культовые сооружения рушились, взметая башни дыма. Дремлющие гены, внедренные в геномы целых популяций за три-четыре поколения до того, пробудились и разнесли чуму идеологического превосходства. Там и сям на Пляже безвинные топ-менеджеры, знаменитости и директора попадали в заложники и подвергались сексуальному насилию, причем сами провокаторы понятия не имели, почему так действуют. К полудню улицы всех столиц гало рябили новостями об атаке. Гейнс изучал их с удивленным и раздраженным видом. Если не считать массмедиа, нигде ни единого залпа не прозвучало… только здесь. Подумав с минуту, он отсутствующим тоном попросил:

– Оставь их в покое, Карло.

– Эй, они же первые полезли.

– Ты знаешь, о чем я.

– Ну ладно, Риг, я бы оставил, но уже слишком поздно. Прости, но я уже прикончил их. Извини, но я был вынужден так поступить ради твоей безопасности, а ты только и знаешь, что ныть да упрекать меня. Риг… нет, ты послушай, ты меня внимательно послушай, Риг… ты хоть понимаешь, что это уже случилось, две с половиной минуты назад? Ты себя хоть слышишь? Тебя так занимают события давностью в две с половиной минуты? Извини, но я их убил. Я понимаю, они, скорей всего, были славные ребята, но ты уж прости: они первые полезли.

«Шестой маршрут» внедрился в стационарный поток излучения трио нейтронных звезд и, сочтя это убежище достаточно неприметным, отдыхал там тридцать две минуты сорок восемь секунд или около того: накачивал Карло атипичными антипсихотиками, вводил в двадцатиминутную дрему и выводил из нее. Воцарилась тишина. Гейнс выключил новости и сосредоточился на картинках, поступавших по каналу основного проекта. Он не поверил своим глазам и открыл дополнительную сверхсветовую линию.

– Какого хрена, – произнес он, – там, черт подери, творится?

Прибыв на Пляж, ребята с Земли обнаружили, что правила игры изменились. Тут могло случиться все. В чужацком прибое поджидали обломки новых вселенных, свернутые потайными измерениями внутри каждой заброшенной технологии. На повестку дня вышла обратная разработка. Для всего, что находили, всего, с чем можно было работать: от экспериментального сверхпроводника размером с планету до детектора гравитационных волн величиной со звездную систему. На каждую находку обнаруживалась новая, еще грандиознее. И на другом конце масштабной линейки тоже: синтетические вирусы, новые белки, нанопродукты… вплоть до обогащенных нейтронами стабильных изотопов с асферическими ядрами.

Десять процентов всей этой рухляди еще функционировало. Десять процентов из этих десяти процентов удавалось приблизительно понять. Что она тут делает? По всему судя, интерес к загадкам Тракта проявляло множество рас уже пять миллионов лет. Любая форма разумной жизни с первого взгляда увлекалась им и теряла покой. Ребята с Земли поначалу этого не поняли: им Пляж казался территорией междуцарствия, ничейной землей вечных каникул от здравого смысла, неутомимого праздника на очень больших и очень малых масштабах, очень старого и очень нового, экстраординарного; панорамным мгновением, в котором им повезло очутиться. Мгновением, где возможно все, где все былое каким-то образом смыкается со всем предстоящим. Там известное встречалось с неведомым, отражаясь в зеркале желания.

Коротко говоря, тут можно было заработать денег.

2410 год. Парочка entradistas с Мотеля Сплендидо наткнулась на чужацкий исследовательский инструмент размером не меньше коричневого карлика, который вихлял туда-сюда на горячей окраине Тракта в районе гравитационной неустойчивости, подобно грязному воздушному шарику. Звали их Голт и Коул. Они пролетели мимо артефакта, глянули на него один раз и решили, что находка стоящая. Двумя днями позже их затянуло в неустойчивость Кельвина – Гельмгольца. Коул, у которого при сигналах тревоги сорвало крышу, ушел на дно вместе с кораблем; Голт, с которого амбиции малость ободрало плюмажем раскаленного до одиннадцати миллионов кельвинов и доступного наблюдению лишь в дальнем ультрафиолете газа, успел вернуться к объекту в спасательной шлюпке. Пять лет спустя его сверхсветовой маяк привлек внимание дальнерейсового грузовоза компании «Мэйкон-25», выполнявшего рейс на β Гидры с грузом из десяти тысяч новочеловеков в кататонической отключке; новочеловеки лежали в трюме, спрессованные подобно мешкам с органами для трансплантации, каковыми они в данном случае и были.

К тому моменту от Голта остался один кальций. Несколько обрывков ткани да отполированный череп на ярком свету. О местонахождении его друга можно было строить лишь догадки. Голт оставил автобиографию, а может, завещание – или просто имя душеприказчика, единственное слово, нацарапанное на камне: ПЕРЛАНТ. Они умерли рядом с сокровищем, два дурака, но имя это пережило их. Ибо под искореженной и издырявленной поверхностью, где бог знает сколько миллионов лет наслаивалась пыль, лежало то, что впоследствии нарекли Лабиринтом Перлант.

Два поколения entradistas искали вход. История эта заслуживала отдельного рассказа. Потерянные экспедиции, странные болезни, смерти. В каждом боковом туннеле было полным-полно древней машинерии с высокоразвитым чувством несправедливости. Грибковые споры, обвалы пещер, проходы, затопленные неабелевыми потоками при комнатной температуре. У них крыша ехала от постоянного ощущения, что за ними наблюдают. И, что еще хуже, сам Лабиринт явно носил экспериментальный характер: его сконструировали с такой исключительной фрактальностью, что термин «центр» тут мог использоваться лишь как обманка. Экспериментальное пространство, где темпоральные аномалии разгорались и гасли в точной синхронизации с какими-то событиями на дальнем Тракте («Как если бы, – заметил кто-то, – эта штука тут висела, чтобы время отмечать»), и охват его всегда казался шире, чем следовало из замеров внешней поверхности. В конце концов команда сорвиголов из «ФУГА-Ортоген», субсидируемой ЗВК шарашки по производству ядерной взрывчатки (первый капитал они сколотили в Нью-Венуспорте, сбыв с рук чужацкие горнодобывающие комбайны возрастом как бы не старше самого Лабиринта), прорвалась в просторную, плохо поддающуюся картированию палату, которой впоследствии присвоили название Старой Рубки. Тени их, призрачные и дерганые, метались по идеально плоской палубе из аллотропного углерода. Расстояние до стен можно было оценить лишь приблизительно. Они откинули шлемы и бросили термобарические резаки. Они остались стоять, любуясь трепетной опалесценцией Алефа в колыбели магнитных полей. Они сразу просекли, что эта штука принесет им богатство.