Майкл Харрисон – Пустота (страница 28)

– Извини, что наблевал в твое пилотское кресло.

Он предложил Лив камень в форме сердца, который получил от Ирэн. Та рассеянно приняла камушек, не отрывая взгляда от мертвеца.

– Тебе помочь с этой хреновиной? – спросила она.

Они взялись за саркофаг и приналегли. Вдвоем было куда легче его толкать. На полпути к ВПП Лив вернула камень.

– Не сработает, Антуан, – сказала она при этом, посмотрев на него в упор.

15

Случайные проявления нисходящей каузальности

В Саудади, насколько можно было судить, пришла осень. Во всяком случае, задождило.

В Полиции Зоны все только и судачили что о войне. Ужасники, кратковременные союзники в середине 2400-х, а ныне обладатели передовых знаний по физике и гибридной космологии, выдвигались с баз у δ Киля. Прошел слух, что в ЗВК готовят им новое знатное угощение: оружие, которое даже сейчас в спешке продолжали восстанавливать методами обратной разработки по чужацким калькам на секретной исследовательской астероидной базе в укромном уголке Тракта. Никто понятия не имел, что это такое. Говорили о «полевом» или «неабелевом» оружии. Между тем призрак Лэнса Эшманна, как и прежде, висел в углу потолка на пятом этаже. «Я не скорблю о мертвых, – думала ассистентка, – когда они так надоедливы». А двумя этажами ниже это воспринимали как самоочевидную истину: ассистентка без Эшманна никуда не годится. Этажом выше утверждали, что у нее нет собственной личности. Если ассистентка и была в курсе, как ей перемывают косточки, то не комментировала. Она просто работала. Наблюдала, как Тони Рено и его снабженка истаивают до невидимости. Как заметил тощий коп Эпштейн, ни в какой момент нельзя было с уверенностью сказать, что вот-де они исчезли, но спустя десять дней от тел остались только схематичные наброски.

И хотя ассистентка подняла на уши все портовые администрации по всему гало, «Нове Свинг» удалось ускользнуть незамеченной.

Вынужденная пока оставить оба эти дела в ожидании дальнейших событий, она занялась расследованием резни в подвале, работая в офисе с голографическими записями, тем паче таинственный Р. И. Гейнс ее в кои-то веки не донимал. Жертвы разлеглись по ее кабинету в неприятных позах, доступные осмотру с любого ракурса. Даже запах был кропотливо воссоздан. Спустя сорок восемь часов после атаки в воздухе подвальной камеры все еще висела тонкая лимфатическая взвесь. Группа, отвечавшая за сбор улик, заключила лишь, что над жертвами кто-то профессионально поработал. Дальше каузальность предсказуемо таяла в сложнопереплетенных цепочках причин и следствий, где каждое возможное объяснение в определенном контексте уходило в буйную метафизику. Очевидно, что к резне причастны в «Prêter Cur». В камере хватало тому улик: тающие сигнатуры гормональных триггеров, следы биоминерального оружия в ранах – производные перламутра, поликристаллические самоотверждающиеся мозаичные композиты; что это, ногти?

Нанокамеры во время бойни намертво вырубились, так что ассистентке все же было бы уместно спуститься в подвал физически, хотя бы затем, чтобы – как злословили на шестом этаже – ознакомиться с делом подробнее. Но она так и не спустилась. Она помнила, что с ней случилось на эвакуационной лестнице. Одна мысль о том, чтобы спуститься в подвал, заставляла ее нервничать, и беспокойство это преследовало ассистентку даже во снах на Си-стрит, в баке полного погружения «Кедровой горы», в образе домохозяйки 1950-х по имени Джоан: там ей померещилось, что сквозь стены ее кухни – новенькой, чистенькой, светло-желтого оттенка примулы – ломится ребенок.

Сперва что-то произошло с краской. В углах у потолка она приобрела матово-оливковый цвет, затем оттенок этот пошел пятнами и быстро распространился на все стены. Потом ассистентка заметила, что тщательно разложенные на столе анчоусы с пармской ветчиной исчезли, уступив место черствым сэндвичам и объедкам фруктов. Это ее рассердило и вызвало приступ омерзения. Алан, ее муж, в любой момент может вернуться и увидит такое непотребство! Но дверь кухни уже исчезла, а окно теперь выходило на заросшую сорняками Окраину и нескончаемый дождь. Дешевые шкафчики марки «Формика» отсырели и вздулись кольцеобразными волдырями. Взглянув на стену, Джоан увидела, что оттуда, словно грибок, прорастает вагина немного крупнее обычной. Цвет у вульвы был какой-то неправильный. Половые губы – коричневато-желтые, жесткие, словно деревянные. К вагине прилагалось тело, но из стены оно еще не вылезло. Оно продолжало через нее пробиваться. Джоан показалось, что на это могут уйти годы. И хотя влагалище было, несомненно, взрослой женщины (ой, стыдоба-то какая!), тело принадлежало куда более молодому существу. Девочке, с толстым животиком и недоразвитым костяком. Влагалище располагалось в той же вертикальной плоскости, что и стена, однако тело и лицо выглядели укороченными, сплюснутыми, отходящими от него под анатомически невозможным углом.

Тем не менее слияние их со стеной было безупречно бесшовным. Лицо Джоан видела плохо, но оно явно улыбалось.

Субботним утром Джоан всегда пекла пирожные. Мужу частенько случалось застать ее на кухне, еще по локти в муке, пока она возилась с «регулятором» новенькой печки «Креда». По радио передавали негромкую классическую музыку. Алан любил ее пирожные. Он ее обнимал сзади, начинал тереться, задирал ей платье и, не удержавшись, кончал, все еще пытаясь проникнуть под ее чистенькое нижнее белье.

– Ой! – говорила ему в таких случаях Джоан. – Как я люблю наши совместные выходные.

Таков был ритуал середины субботнего утра. Но Алан всегда мог ее удивить; она всегда его ждала, но никогда не была в полной мере готова. Сегодня, впрочем, она только и думала, как ужасно будет, если Алан появится здесь и увидит влагалище в стене кухни. И он тут же явился. С приходом Алана стены понемногу стали возвращаться к первоначальному цвету. Процесс занял все утро, но потом все снова стало настоящим. Алан с Джоан сидели, взявшись за руки, и вместе смотрели на стену, чувствуя, как у них внутри что-то меняется: на неделю-другую им стал известен секрет, недоступный другим. Ужасный секрет, но от этого знания у обоих возникло чувство, что теперь жизнь повернулась к ним дотоле неведомой стороной. Джоан говорила пошлости. Алан задирал ей блузку и трахал до покраснения. Потом оказалось, что и всем друзьям этот секрет известен тоже: через такую потерю все обязаны пройти.

Ассистентка принялась биться головой о стенку твинк-бака и выть от тоски. Она себя слышала, но остановиться не могла; техники ее тоже слышали, но останавливать сон было слишком рано. Позднее она отменила подписку на услуги «Кедровой горы» и получила остаток денег обратно; в этот раз никто не смог ей объяснить, что пошло не так.

На Панамаксе IV Р. И. Гейнс спросил Алиссию Финьяль:

– Тебя не тошнит от культурного шума?

Они укрывались от полуденного солнца в безлюдном монастыре, примерно в миле от моря, в нескольких милях по долине от места раскопок на вершине холма. Аркады попадали в тень, но высохший центральный фонтан, бледные риолитовые колонны и сухая коричневая растительность между булыжниками оставались на полном свету. Она пыталась ему объяснить, как великолепно расписан был монастырь, прежде чем время ободрало с него краску. Рассказы противоречили представлению Гейнса об этой постройке как о тихой, голой, скучной, исполненной почти геологического покоя.

– Да я эти камни не прочь дочиста разровнять, – пожал он плечами. – А заодно, пожалуй, затереть вот это чувство нескончаемого дня.

Она улыбнулась и взяла его за руку:

– Ты устал, Риг.

– Я еще немного задержусь здесь, – сказал он. – Корабль не прилетит до темноты. Можешь, если хочешь, рассказать мне про свои ритуальные жертвоприношения.

– Они не мои, – ответила она.

Позднее, когда воздух остыл, а на востоке небо стали затягивать облака, через городскую площадь пробежала ватага местных детей, одетых львами, тиграми, медведями, крылатыми феями и прочими мифологическими обитателями Древней Земли.

– Зачем это? – спросил он.

– Они тут разыгрывают одну местную сказку, связанную с рекой. Прилив достигает места за несколько миль отсюда. И каждый раз вода приносит туда несколько черных коряг. Они потрепаны временем так же, как водой, но это дар реки земле.

Детям было не больше четырех лет, но жезлы и усыпанные блестками гирлянды, а среди них растяжку с надписью вроде Los Niños de Camapasitas[54] они несли важничая, напоказ туристам гало, в основном женщинам порядком в возрасте, выглядевшим по контрасту на удивление детски в шортах и блузках с плечиками.

– «Я тебе это дарю», – говорит река земле. Земля отвергает, не считая нужным как-то комментировать. Река пожимает плечами и пробует снова через некоторое время.

– Сложная история.

– Она много теряет в переводе, – признала Алиссия.

Спустилась теплая мягкая тьма. Они поели в кафе на краю площади. Алиссия считала, что Гейнс слишком худой. Надо бы ему передохнуть. Рига все время мотает от планеты к планете, от войны к войне, между конфликтующими режимами бытия: это требует сардонического отношения к миру, а он его пока не вполне обрел.

– Другие видят тебя иначе, – говорила она. – Мы видим, как ты страдаешь. Мы четко понимаем, как ЗВК пленили твою личность, поманив концепцией непрерывной войны, которой-де положит конец твой Алеф. Ты сам себя спроси, Риг, с какой стати ты его так обозвал? Алеф! Ну честно, просто спроси!