Майкл Харрисон – Пустота (страница 31)
– Никогда не позволяй себе впадать в публичную известность.
Впоследствии он с усмешкой добавил:
– Могли бы хоть человека во фраке и высокой шляпе пригласить, чтобы объявил этот номер.
Поколением позже в кабинете доктора Альперт Анна спросила себя вслух, словно идеи эти были неким образом связаны:
– А что вообще такое – сны?
«А и правда, что?» – подумала психиатр после ухода Анны. Временами клиентка просто вынуждала себе поверить. Хелен Альперт просмотрела свои записи, рассмеялась и переключила диктофон на воспроизведение, чтобы заново прослушать пару заинтриговавших ее фраз.
Клиентка же, по-прежнему пребывая в приподнятом настроении, пару минут постояла без дела на крыльце, глядя, как лижет набережную прилив, подобно языку большой коричневой собаки, а затем, чтобы убить вечер, двумя автобусами и поездом отправилась в Каршолтон. Сентябрь, месяц парилки, обесцветил и размыл дымкой пространства между Стритхэм-Вэйл и Норбери: серебристые струи дождя, без предупреждения вырываясь из безоблачного коричневато-голубого тумана, падали на разогретые тротуары и тут же испарялись. От влажности было не скрыться. На другом конце маршрута Каршолтон дремал под одеялом предвечернего тепла, и Анна, осторожно проделав уже знакомый путь до Оукса, решила на сей раз подобраться к дому со стороны Банстеда, перейдя Коммон пешком, мимо тюремных построек, не более неприметных, чем огражденная крепость в лесу; лабиринт узких пригородных улочек привел ее в точку на полпути от кладбища к госпиталю. Оукс, 121: пусто, мальчишки, который так обеспокоил Анну в предыдущую поездку, не видать. Она дернула за ручку двери черного хода, и та оказалась незаперта, даже на цепочку не закрыта. Внутри дом был перекроен на отдельные комнаты невидимым полтергейстом безадресной экономии. Тут недавно кто-то убирался: на лестницах и в коридорах пахло водной эмульсией и чистым деревом. Но на голых половицах струпьями валялись фильтры для сплит-систем, и ни к чему не подключенные кабели все так же покоились в пыли, оставляя под собой высветленные следы на паркете среди царапин от стремянок и банок с краской.
Анна бродила по дому, подбирая и снова кладя на пол замеченные вещи, пока не оказалась в просторной задней спальне, недавно разделенной аккуратно следующими контуру панорамного окна пластиковыми перегородками. Невидимая рука рынка расщедрилась оставить потенциальным постояльцам половину вида в густо заросший сад – гладиолусы и плющ, гниющие фрукты в кустах крыжовника, а дальше, на выжженной солнцем лужайке, мокрые, карамельного цвета страницы разодранной книжки в мягкой обложке. Анна прищурилась на свету, потрогала неокрашенную перегородку, провела пальцами по подоконнику. Острая зернистая пыль, как после ремонта. В таких местах, исполненных незавершенности, трудно ожидать какой-то угрозы. Жизнь сама себя поддерживает. Спустя пару минут появилось животное. Это был пес, тощий и паршивый, пятнисто-серый, с поросшими колючей шерстью задними лапами и мордой: он пролез под оградой из соседнего сада и стал, принюхиваясь, бегать по краю лужайки, время от времени замирая, чтобы разрыть землю передними лапами. Анна тарабанила по оконному стеклу костяшками пальцев. Было в этой собаке что-то неприятное. Вдруг, несмотря на солнце, хлынул дождь, и страницы на глазах размягчились, словно были сделаны из материала такого дешевого, что он при контакте с водой растворялся. Анна снова постучала костяшками по стеклу. Пес дернулся и рассеянно оглянулся в пространство. Яростно встряхнулся – во все стороны полетели призматические капли – и убежал. Дождь усилился, потом ослабел до мороси и утих.
Анна вышла на лужайку, чувствуя, как мокрой тряпкой облекает лицо влага, и собрала столько страниц, сколько уцелело. Это была та самая книга, которую в прошлый раз порекомендовал ей мальчишка: «Потерянный горизонт». Разорванная, словно бы от бессилия пробиться к обещанному текстом внутреннему миру. Страницы шли не по порядку. Анна лишь примерно уловила суть сюжета. Пилот потерпевшего крушение ядерного бомбардировщика, вероятно американец, оказывается в загадочной стране лишь затем, чтобы в последний миг утратить ее вместе с любовью; парадоксальным образом это лишь укрепляло надежду читателя на то, что такая страна и вправду может существовать. Первую страницу обложки с контролируемой яростью оторвали посередине. Анна прочла:
К раме ближайшего окна пристали полоски алюминиевой фольги, закопченные и липкие на вид, словно только что из духовки. Сердито уворачиваясь от них, Анна пролезла через окно в столовую. Тут не делали ремонта, но ни мебели, ни орнамента не было заметно. Два стула с высокими спинками. Раздвижной столик как бы не пятидесятилетней давности. Зеленый линолеум в ряби тусклого света. На столе – оловянная коробка со стеклянной передней стенкой, размерами приблизительно восемь дюймов на четыре: чей-то сувенир из Мексики, времен дешевых авиатуров, с любопытной диорамой внутри. Объект размером и формой с детский череп покоился в красной кружевной подложке, словно в обрезках дешевого женского белья, на черном фоне, переливающемся цехиновыми блестками и, вероятно, призванном изображать ночь. В остальном – пусто, лишь в углу напротив двери стоит скатанный в трубку коврик. Телефон звенел совсем близко, но Анна его не видела. Звонки раздавались еще пару минут. Потом прозвучал громкий, даже преувеличенно отчетливый щелчок, воцарилась зловещая электронная тишина, как в ожидании ответа, и чей-то голос разборчиво проговорил:
– Меня зовут Перлант, я из будущего.
На этом связь прервалась. На пороге возникла темная фигура и после двух-трех раздраженных попыток вкатила на кухню инвалидное кресло. Человека в кресле Анна последний раз видела садящимся в кеб перед каршолтонским вокзалом. Уголок его отвисавшей губы застыл в неподвижности; лысая голова, покрытая глубоким однородным загаром десятидневного отпуска на каком-нибудь заброшенном пляже Альмерии, блестела язвами. Он появился, сидя в кресле очень прямо, разведя колени и скрестив ноги в щиколотках, исполняя одной рукой нечаянно иератический жест на уровне груди, но почти сразу же навалился на нейлоновые ремни, удерживавшие его в кресле. Голова упала на правый бок, сухожилия на шее резко расслабились, и стало видно, что у левого уха на плече сидит белая кошка, которая, словно только того и ждала, тут же подкорректировала позицию, замурлыкала и принялась точными, аккуратными движениями язычка вылизывать хозяину ушную раковину. Все время, что Анна провела в доме, он тоже находился тут, кемаря в одной из задних комнат с отвисшей нижней губой печеночного цвета, полуоткрыв один синий глаз на предвечернюю жару. Страховочные ремни, застегнутые посередине, казались даже слишком надежными для любых движений владельца кресла: сама коляска была как продукт старого заброшенного эксперимента – чересчур громоздкая, напичканная разными функциями. Анне показалось, что человека в кресле ей бы стоило узнать. Наверное, стоило бы. А он ее узнал? Невозможно сказать. Под покрывалом амнезии Анны заворочались воспоминания. Самообман поверх самообмана, недомыслие, неизменно теснимое прочь. Как же мог он так состариться? Телефон затрезвонил снова, белая кошка прыгнула на стол и стала яростно по нему бегать. В водянистом свете неремонтированной столовой мексиканская сувенирная коробочка заблестела, как отполированное серебро, и темная фигура, стоявшая за креслом, потянулась к ней.
Этого хватило, чтобы Анна опрометью вылетела прочь из дома, кубарем скатилась по садовой дорожке, метнулась куда глаза глядят от Оукса, 121, к относительному здравомыслию и спокойствию предвечернего пригорода, и остаток дня провела, бездумно блуждая по улицам, вверх по одной, вниз по другой, пока над потрескавшимися тротуарами клубилось жаркое марево, а потом пришла в себя, моргая на свету, сконфуженная, у Каршолтонских прудов. Хай-стрит под солнцем была вся перекопана бессмысленными мелкими ямами, как следствие перебоев в электроснабжении и неоконченных перепланировок, перегорожена лабиринтом красных и белых временных заборчиков, словно пластиковыми игрушками, воплощая наряду с автомобилями чью-то инфантильную эстетику.
Комната цвета головной боли, вспомнилось ей. И почему, интересно, окно когда-то покрывала алюминиевая фольга?
Домой она возвращалась медленно. Поезд, который обслуживался техниками так же скверно, как и любая другая общественная машинерия после серийных рецессий 2010-х, то и дело останавливался: на минуту там, на две минуты здесь, а потом на двадцать минут где-то у Стритхэма, и в продолжение этой остановки парень и девушка студенческого вида, энергично целовавшиеся всю дорогу, затеяли сложную игру у открытой двери вагона. Парень встал на перроне, а девушка наклонилась к нему из состава. Он говорил:
– Ну, Тара, увидимся там.
Она, подождав, пока он уйдет, и не дождавшись, потому что он оставался стоять на перроне в пяти футах, улыбаясь ей, заливалась смехом и говорила:
– Ты так думаешь, да?
Оба начинали смеяться, парень полуотворачивался, и игру заводили сначала.