Майкл Харрисон – Пустота (страница 16)

– А ты попробуй, – сказала она.

Он избегал ее взгляда – смотрел в окно, на улицу перед ателье, куда угодно. Его собственные гормоны активировались в полузабытом отклике.

Он пытался подавить чувство беспомощности.

– Я видел тебя на улице, – сказал портной, – ты тут часто бываешь. Эти твои штучки – не просто франшизная работенка.

Она улыбнулась и спросила, как его зовут, он назвался Джорджем. Она попросила портняжку не прибедняться. Именно такой эксперт ей и был нужен. Она сказала, что подозревает у себя проблему с ионными каналами.

– Ты бы лучше в «Prêter Cur» пошла, – посоветовал ей портняжка. – Мы же тут просто дешевые заплатки ставим.

Она поймала его взгляд. Портняжка механически развернулся, взял шестирежимную лупу, похожую на детский игрушечный бинокль древних времен, ассистентка улеглась на операционный стол и заставила его ввести зонды.

– Я мало что в этом смыслю, – сказал он спустя пару минут. – Встретив тебя на улице, я бы испугался и разнервничался.

– Но, Джордж, ты и внутри испугался и разнервничался.

– Лежи спокойно, – попросил он. И спустя минуту: – Господи-и! Они всю обмотку через миндалевидное тело пропустили. Тебе случается действовать помимо собственной воли? Часто плачешь? Используешь метафоры? Кто с тобой такое сделал?

Он покопался в ее ионных каналах.

– Забудь, о чем я тебя спрашивал, – протянул он. Сказал, что можно вставать, но еще некоторое время – недолго – будут чувствоваться симптомы гипогликемии. – У тебя проблемы с Kv12.2. Перестраивая нейронные гейты под усовершенствованное пространственное восприятие, они Kv12.2 на волоске подвесили, так сказать. То и дело калиевый канал норовит его оборвать. В таких ситуациях нервные клетки гипервозбуждаются.

Ассистентка уставилась на него.

– А прикольно, когда ты так говоришь, – заметила она.

– Они внедрили управляющую петлю, но мне не по силам ее отвязать. Ты слышишь какие-нибудь голоса? Испытываешь глоссолалию? Странные видения?

– Все, что я вижу, само по себе странное.

– Kv12.2 – очень старый ген, – сказал портняжка.

Он отошел к дальней стене лавки и стал мыть руки под краном.

– Он даже у рыб есть. Ты меня убьешь?

– Не сегодня, дорогой.

Она покинула ателье, но почти сразу вернулась.

– Ты глянь, – сказала она, словно только заметив это обстоятельство, – а «Кошачье танго» совсем рядом, через улицу!

В ателье опять ворвался ее резкий звериный запах. Снаружи выглянуло солнце, приласкало теплом фасадные стены развалюх, выхватило неподсвеченную вывеску бара напротив: белая кошка и черный кот танцуют на задних лапах. Две Моны в очень узких юбчонках и нейлоновых маечках шептались на перекрестке Стрэйнт и Дос-Сантос; в ателье же между матовых черных стен носилась пыль. Еще пахло прогорклым жиром из протеомных баков, мигавших рядами светодиодных индикаторов под ободранными постерами давних боев с изображениями погибших бойцов. Портняжка напрягся и отвел от ассистентки беспокойный взгляд, насколько сумел. Его тревога внезапно сорвалась в депрессию.

– На тебе прям некуда штампы «Prêter Cur» ставить, – заключил он, – но работа не подписана. Они с участницей боев так бы не обошлись. У тебя и военный покрой проглядывает.

– Ну как, Джордж, не хочешь со мной выпить при случае?

– Ой нет, спасибо.

– Да нет же, хочешь, – протянула ассистентка.

Позднее, озадаченная своими мотивами не меньше, чем чужими, она оставила его в баре слушать сентиментальное соло Эдит Бонавентуры на аккордеоне – «Ya skaju tebe», хитовую песню 2450-го, и отправилась по Стрэйнт-стрит, минуя акр за акром заброшенных заводских кварталов, на Окраину, где тихо припарковала свой «кадиллак» 1952 года в ряду остальных автомобилей, на потрескавшейся дугообразной цементной площадке среди сорняков, в виду Зоны Явления.

После обеда снова наползли облака, над Саудади заморосил предвечерний дождик. В пятидесяти ярдах от парковки из мглы выступали горы мусора и покосившаяся ограда с колючей проволокой поверху. Дальше ландшафт без устали, словно недовольный сам собою, менялся; могло показаться, что смотришь на него через стекло, по которому струится вода. А еще дальше под напором беззвучной конвульсивной силы взлетали в воздух знакомые предметы. Силе дали много имен, но природа ее, как и сами объекты, оставалась непостижима, причем предметы, отмасштабированные без видимой закономерности – исполинская фаянсовая посуда, огромные обувь, орнаментированные подставки и ювелирные изделия, синие птицы и радуги, крохотные мосты, кораблики, общественные здания, – были настолько оторваны от привычного контекста, что казались не столько объектами, сколько их изображениями, наложенными коллажем на картинку ненастья над индустриальными развалинами. Они возносились, парили, переворачивались, словно их швыряло в воздух огромное капризное незримое дитя. Ассистентка глядела туда и только головой качала. Приезжали и отбывали машины; что-то большое, разорвав пелену облаков, на краткое время замерло рядом с ассистенткой. (Воздух напрягся, принес тепло, чувство постороннего вмешательства, запахи метаматериалов и умных наносмол. Затем оно исчезло.)

Наконец она завела двигатель и на скорости неспешно идущего человека поехала вдоль цементной площадки.

Изо дня в день одно и то же: рикши и седаны со всего города съезжаются поучаствовать в погоне за душой Саудади. К трем часам пополудни на Окраине яблоку негде бывает упасть. Над каждым авто кружатся-порхают размытым карнавалом рекламные объявления. На задних сиденьях за опущенными поляризованными стеклами неизменно кто-нибудь смеется и ворчит, пока партнер, задрав платье в цветочек выше талии, увлекает ее в уголок, пахнущий дорогой кожей. Больше никто не боялся Зоны. Люди приезжали в открытую, просто насладиться сексом в ореоле непостижимого. Квантовый секс – так называли его новостники, утверждая, что от него даже польза получается. Некоторые сорвиголовы отваживались выйти из машин и углубиться за проволоку, гуляя по пустым улицам между грудами мусора и подбирая с земли предметы, казавшиеся им сувенирами.

В строгом смысле слова преступниками их считать было нельзя.

Ну и что с ними делать?

Позднее в тот же день в дверь ее комнаты постучали: Р. И. Гейнс.

Когда она отперла, Гейнс смеялся и вытирал руками голову. Плечи его плаща – на сей раз вроде бы настоящего – промокли.

– Хай! – сказал он. – Ненавижу дождь и готов побиться об заклад, что вы тоже.

За его спиной в порту развернулась бурная активность. Свет и тени чужацких, яростно противоречивых теорий всего сочились по ВПП: одновременно заходили на глиссаду три корабля, в том числе общесистемный лайнер компании «Новый Свет» «Пантопонная Роза»[26], вернувшийся из четырехнедельного тура по Будёз, О’Дауд[27] и Федучче XV. Гейнс, казалось, тоже недавно откуда-то прилетел. Кожа его еще малость подзагорела. Вокруг шеи на манер шарфика лоскут ярко-красной хлопковой ткани, в руке небрежно сложенный букет пыльных на вид цветов того же оттенка. На полу у ног Гейнса покоился маленький дешевый чемоданчик, словно он его только что туда поставил. Ассистентка, которая к дождю была вполне равнодушна, стояла в дверях и смотрела на Гейнса.

– Вы бы дверь открыли, – попросил Гейнс, – а потом впустили меня.

– Зачем?

Он протянул ей букет:

– Я вам цветы принес.

Подумав, она взяла цветы и покрутила в руках. Ей в жизни не доводилось видеть такого насыщенного красного цвета, но стебли казались тонкими и хрупкими, уже высохшими. Пара стеблей обломилась и упала на пол.

– Я на кровати посижу, – сказала она. – Вы в кресло садитесь, если хотите.

Гейнс внимательно посмотрел на нее.

– Открыли для себя иронию? – подумал он вслух. По контрасту с портом, где стоял дым коромыслом, в ее комнате свет был умягчен и размыт какой-то локальной прихотью физики. Он осторожно положил чемоданчик на кровать, щелкнул замками: ожили сложные поля, радарно-зеленые на бархатно-черном фоне, навитые бесконечным сплетением струн вокруг странного аттрактора. Кроме того, в чемоданчике лежали многовитковый провод в потрепанной изоляционной обмотке и пара бакелитовых наушников, явно для вящей красоты.

– Взгляните, – сказал Гейнс. – Видите?

– Вы теперь на самом деле здесь?

– Сперва загляните в чемоданчик, – настаивал Гейнс, – а потом сможем это обсудить.

Она повиновалась.

Сей же миг ее перенесло за тысячу световых лет от города Саудади, в безымянное место Радиозалива, на аванпост ЗВК столь секретный, что даже Р. И. Гейнсу трудно было туда попасть. Ассистентке показалось, что точка обзора вращается с огромной скоростью. Изображение дергалось и рябило интерференционными помехами, но, когда стабилизировалось, обрело на диво стройный вид, как будто его составили из трехмерных слоев. Ассистентка увидела серое гулкое помещение со стенами очень далекими и постоянно ходившими ходуном, а в центре – идеальной формы слезинку света настолько яркого, что пришлось отвести взгляд. Все это проявилось на кратчайшее мгновение, и даже выкройка бессильна была его растянуть. Капля в форме слезы, неподвижная, но в непрерывном падении, такая яркая, что смотреть невозможно. Затем пала тьма, ракурс обзора люто перекосился, и отрывочное изображение капли возникло снова. После третьего или четвертого повтора слово «отрывок» странным образом трансформировалось в ее мозгу до «разрыва», и в этот миг все замерло, словно само по себе понимание послужило переключателем.